— И мне так кажется, — подхватила молодая женщина. — Поэтому я согласна… отвести тебе определенную роль…

— Отвести мне… роль? — повторил он так, что Глэдис поняла: не совсем удачные слова она выбрала.

— Я не то имела в виду. Я не стану препятствовать твоему общению с моим… с нашим ребенком. Клянусь тебе!

— Ты клянешься. Как трогательно! И я должен поверить на слово женщине, которая даже не потрудилась сообщить мне, что беременна?

— Черт возьми, чего ты хочешь? Скажи прямо!

— Я и говорю прямо. Я не откажусь от своего ребенка, и меня не устраивает номинальное отцовство, и я не доверяю соглашениям, составленным алчными законниками-крючкотворами.

— Превосходно! — ослепительно улыбнулась Глэдис. — Стало быть, никаких адвокатов. И никаких судов. Присядем вместе, как цивилизованные люди, и составим соглашение, устраивающее нас обоих. — Молодая женщина вскрикнула: железные пальцы впились в ее руку. — Мне больно!

— Ты меня за дурака держишь? — Фагерст наклонился совсем близко, горячее дыхание обжигало щеку. — Могу вообразить, какое соглашение тебя устроит!

— Ты не прав. Я только что признала, что ребенку нужен отец, верно?

— Десять минут назад ты твердила, что видеть меня не желаешь!

— Да, но тогда я еще не осознала, как близко к сердцу ты воспринимаешь отцовский долг!

— То есть я еще не уличил тебя в том, что ты беременна. — Мартин расхохотался. — Ты не умеешь лгать, Глэдис.

— Черт тебя подери! Чего ты от меня хочешь?

Наступило тягостное молчание. Затем руки Мартина обвились вокруг ее талии…

— Прекрати, — потребовала Глэдис, но он уже припал к ее устам в неистовом поцелуе, что грозил свести с ума.

Когда Мартин наконец отстранился, она вся дрожала — от ненависти, от ярости и от унизительного осознания того, что даже сейчас его поцелуй способен пробудить в ней желание.

— Я всегда считал, что дети должны рождаться только в законном браке, — тихо произнес Мартин. — Это парадокс, потому что сам брак я всерьез не воспринимаю. Тем не менее другого выхода нет. — Он потянулся к Глэдис, словно собираясь погладить ее по волосам, но тут же передумал и отдернул руку. — Мы поженимся еще до конца недели.

— Мы — что?.. — В лице Глэдис не осталось ни кровинки. — Поженимся? Ты сказал — поженимся?!

— Мы поженимся, и ребенок родится на свет, и мы вместе его воспитаем.

— Ты с ума сошел! Выйти за тебя замуж? Никогда! Ты слышишь меня? Ни за что на свете!

— Ты назвала меня самоуверенным эгоистом. Что ж, я могу быть и тем, и другим, и даже хуже. — На щеке его подрагивал мускул, глаза потемнели. — Я, Мартин Фагерст, располагаю такими возможностями, о которых ты и не подозреваешь. Только посмей ослушаться — и я смешаю с грязью твою репутацию! Ты повредишь и себе, и своим близким, и нашему ребенку.

Злые слезы жгли Глэдис глаза, и она утерла их тыльной стороной руки.

— Я тебя ненавижу, Мартин! Всегда буду ненавидеть!

Он тихо рассмеялся, потянулся за пиджаком и перебросил его через плечо.

— Это в порядке вещей, ненаглядная моя Глэдис. Насколько мне известно, в браке так принято.

И дверь за гостем захлопнулась.

8

Пять дней спустя, держась как можно дальше друг от друга, они стояли у дверей кабинета судьи в маленьком городке к северу от Лос-Анджелеса.