— Я сделала ее примерно через месяц после похорон Бенни. Надеялась, что боль и заживление помогут…

Голос замирает, пока его взгляд исследует запутанный узор шрамов на ее спине. Рисунок, который скальпель вписал в кожу, порезы, складывающиеся в ворона.

— Думаю, вот почему я понимаю твою птицу, Джаред.

— Ох, Лукреция, — говорит он, и дотрагивается кончиками пальцев до путаницы белых рубцов.

— Немного помогло, — она натягивает платье обратно, скрывая шрамы. — Возможно, теперь поможет больше. Возможно, позволит мне помочь тебе.

Джаред поднимается и встает над вороном. Птица тянет шею, заглядывая в лицо.

— Если ты меня вернул без причины, ублюдок, то, клянусь — умирать будешь очень, очень медленно.

— Полагаю, сейчас не время изображать мачо, Джаред, — говорит Лукреция, застегивая последнюю перламутровую пуговку. — И, если хочешь знать, это она.

Джаред озадаченно смотрит на нее сверху вниз, а ворон тихонько каркает.

— Птица, — объясняет Лукреция. — Это она.

Джаред закатывает глаза.

— Приношу свои извинения.

Ворон говорит, что у них есть немного времени, и Джаред ненадолго замирает в объятьях Лукреции, слушает дождь, который теперь льет сильнее, убаюкивающее стучит по крыше как по идеальному барабану. Он закрывает глаза — глаза мертвеца, — и пытается притвориться, что его обвили руки Бенни, а не его двойняшки. Его волосы гладят длинные, как у Бенни, пальцы, только мягче и нерешительней, но достаточно похожие для поддержания иллюзии.

— Давай снимем с тебя этот кошмарный пиджак. И рубашку, — он все еще в той же разрезанной сзади для удобства гробовщиков одежде, в которой был похоронен. — А потом я найду, во что тебе переодеться.

Джаред По встретил Бенджамина Дюбуа в одной из галерей Складского района, обветшалом сооружении из рифленого железа, расшатанных кирпичей и голых бетонных полов, расположенном так близко к реке, что воздух пропах илом и тухлой рыбой. Это был перформанс, и он пришел только потому что представление давал дружок друга, и у него закончились отговорки. За очень немногими исключениями он находил искусство перформанса либо ужасно скучным, либо попросту ужасным. Последним претенциозным прибежищем для бесталанных выскочек, отчаянно стремящихся выгрызть свою нишу. Чаще всего ему становилось стыдно за автора, стыдно за зрителей, пытающихся понять, какая такая чепуха разыгрывается перед ними, и настолько неловко, что он исчезал на середине представления.

И зрелище тем вечером не стало исключением; конечно, не худшее из того, что ему доводилось видеть, но достаточно скверное для сожалений. Лучше бы наплел о проблемах с машиной или лопнувшей трубе и остался дома. Одетый лишь в старую шкуру крокодила и дорогие на вид туфли артист стоял на маленькой сцене в центре склада и громко читал из «Уолл-стрит джорнал». К счастью, имелся бар, и Джаред держался поблизости, опрокидывая в себя стопки текилы и стараясь сохранить невозмутимый вид. Но удержать маску становилось тем труднее, чем дольше парень в крокодиловой шкуре тянул свое, а кровь донесла «Куэрво» до мозга Джареда.

В попытке отвлечься он начал подслушивать разговор пары в нескольких метрах от него, у края толпы. Джаред сразу заметил их сходство, а женщина была настолько высокой, что вполне могла оказаться трансвеститом. Они громко разговаривали, почти кричали, чтобы быть услышанными сквозь биржевые котировки, зачитываемые в микрофон на сцене — гнусавый голос грохотал из динамиков, развешанных на ржавых стенах. Оба были одеты в безупречно подогнанные викторианские костюмы из кожи и латекса, лица белее мела и волосы как черный шелк.