– Пока больше не на чем…

Антон потянулся к псу. Собака злобно ощерилась, скосила глаз на детвору, но разрешила погладить себя. Дети одобрительно зашумели. Их щербатый заводила сделал шаг вперед и солидно представился:

– Женька. А его, – он указал на собаку, – Иргизом зовут…

Вечером, уже после того, как в комнате Антона была расставлена мебель, собранная с бору по сосенке, Женька появился опять. Приоткрыл дверь, но заходить не стал и сказал, глядя то в пол, то на стены – в общем, куда угодно, но только не на Антона:

– Тош… А пусть Иргиз у тебя поночует. На улице дождь…

Иргиз разрешения не спросил: плюхнулся к Антоновым ногам, сладко потянулся и задремал, уткнув нос в лапы. Антон с тоской провел по обрубку его уха. Оно дернулось, пес вскочил и боком-боком двинулся к двери. Дико кося глаза, пес оскалился.

– Ну, что ты, пугливый?

Антон развернул ладони, показывая, что в них ничего нет. Медленно, вытягивая узкую морду, как на цыпочках, Иргиз приблизился, издалека принюхиваясь к рукам. Антон встал, собака резко отскочила в сторону. Тогда Скавронский разломил пополам буханку черного хлеба и угостил Иргиза вкусно пахнущей корочкой. Доверившись, Иргиз дал себя осмотреть. Следов осколочных ранений, как и ожидал, Антон на нем не нашел, но такого количества шрамов, сколько было на шкуре собаки, он редко видел даже на зэках.

– Тебе, братан, только татуировок не хватает.

Иргиз вздохнул и полез под раскладушку. Пес явно чего-то остерегался…

Мальчик забрал его рано утром, ничего толком не объяснив, и больше не обращался с просьбами пустить собаку на ночевку.

Детвора жила своей жизнью. По утрам, с сонными глазами и заспанными мордахами, в пионерских галстуках торопились в поселковую школу, а возвращались потрепанными, нередко с фингалами и ссадинами. У Женьки они, кажется, вообще не проходили. «Какой мальчишка не доказывает даже липовую правоту кулаками?» – думал Скавронский и при таких мыслях оставался бы очень долго, если бы не сестра щербатого паренька.

Как-то вечером, когда он не слишком позд-но вернулся с работы, она пришла к нему, стеснительно протягивая на блюде нарезанный пирог с посыпушкой.

– Кухха. Вот решила соседу занести.

– Спасибо, уважили. Да вы присаживайтесь! – Он поторопился освободить стол от посуды с остатками завтрака, а стулья – от брошенных как попало вещей.

Она села, скрестив руки на коленях под фартуком. Антон видел ее неловкость, был тронут тем, что зашла, однако понимал, что этот визит – неспроста.

– У вас хороший паренек, соседка. Простите, не знаю, как вас называть.

– Грета Готфридовна. Зовут Богдановна. Так проще. Пока еще выговоришь. А вы зовите – Грета.

– Хорошо, Грета. Евгений вам сыном приходится?

– Братик он. Младший. Я в семье старшая. Еще мама живая была, как я работаю прачкой. – Тут Антон понял, почему она прикрывает руки. Красные, отекшие, они гармонировали разве что с ее спелым румянцем.

– Давно вы здесь?

Она кивнула:

– Я совсем маленькой была, когда эшелонами нас перегоняли. Тех, что из Самофаловки, – это под Сталинградом, по большей части сюда – в долину. Кто в Шаартузе, кто – в Курган-тюбе. Те, что из Качалинской, – в Казахстан переселенцами пошли. Да я и не помню. Мать рассказывала. Все думала, как нас отец разыскивать будет, а ему и не пришлось. Погиб в июле сорок пятого в Докшицах, в Литве. Встречали здесь «лесных братьев», может, кто из них и моего батю того… Так ведь здесь они тоже не в пансионате.

Еще молодая женщина, Грета своей судьбы так и не устроила.