Работорговец, хазарский еврей, улыбался толпе почти беззубой улыбкой, он стащил с головы дрянную меховую шапку, и отвесив толпе низкий поклон, ловко сдёрнул и стянул с рабыни её покров. Она стояла перед толпой обнажённая, не в силах присесть или прикрыться руками. В конце концов, она слегка выгнулась, наполовину стыдливо, наполовину с вызовом.

Толпа взревела от восторга, несмотря на жаркий день. Орм поймал взгляд Финна, а тем временем, работорговец опытной рукой поворачивал свой послушный товар и так, и эдак, обращаясь к толпе на греческом — языке торговцев.

— Несомненно, перед вами девственница. Это пленница — принцесса из далёких от Хазарского моря земель, а стыдливость доказывает, что её никогда не касалась мужская рука.

Подобным враньём впору гордиться, подумал Орм. Наверняка её обрюхатил какой-нибудь деревенщина с мозолистыми ручищами, и она, по меньшей мере, уже однажды рожала, а ещё она такая же принцесса, как и Финн. И привезли её совсем не из далёких стран за Хазарским морем. Понятно, что ей приказано не открывать рта, а иначе не поздоровится, ведь любой, кто купит эту принцессу, очень удивится, как много она знает славянских слов.

Торговец запустил толстые пальцы, увенчанные ярко сияющими кольцами, в густые тёмные волосы женщины. В толпе, состоящей в основном из арабов и евреев, вечных соперников во всём, что касается купли-продажи, нетерпеливо зашевелились.

— Этот невероятный оттенок ночи — естественный цвет её волос, — сказал он, а затем, грубо схватив её за подбородок, вздёрнул его вверх. — И это никакая не краска для волос.

Он повернулся и похотливо взглянул, поглаживая ладонью её обнажённую, подрагивающую талию.

— Эти изысканные белые изгибы говорят сами за себя. Какая утончённая драгоценность, достойная любого бека, ярла или шейха. Только по чистой случайности, и из-за своего затруднительного финансового положения, я предлагаю вам это редчайшей красоты создание, ведь я берёг её для самого басилевса из Великого города. И теперь, предлагая её вам, я вырываю из груди сердце.

— Рано или поздно кто-нибудь обязательно так и сделает, если этот работорговец будет продолжать врать в том же духе, — прошептал Финн чуть слышно. Орм согласился, — но пусть это случится после того, как торговец расскажет, где они могут найти Такуба с братом в этом вонючем базарном хазарском городе.

Тмутаракань — всё, что осталось у хазар, после того, как киевский князь Святослав разбил их. Однажды это место принадлежало Великому городу, и возможно будет принадлежать снова, если киевляне не приберут его к рукам прежде, а пока этот город на Чёрном море представлял собой фурункул с гноем, заполненный кланяющимися торгашами и лихими людьми, которые не прочь заработать. Некоторые дома выстроены из кирпича и покрыты черепичными крышами, большинство из дерева, — но в самый разгар летней жары почти все хазары жили в шатрах, которые, словно яркие ядовитые грибы, вырастали на каждом свободном клочке земли.

Этот гнилой город раздражал всем, а особенно — дрянной выпивкой, даже еще более дрянными женщинами и мужчинами, готовыми на всё ради денег, и даже порой говорящих правду. На этот раз, сияния брошенной полновесной серебряной монеты хватило, чтобы осветить работорговцу белый день и указать им верное направление. Они ушли, чувствуя взгляд рабыни-славянки, она с мольбой смотрела на них, словно голодная собака.

Место, где Такуб содержал рабов, представляло собой квадрат, огороженный заострённым частоколом. Входом служило круглое отверстие, искусно выпиленное в брёвнах. В верхнем полукруге, остриями вниз, были закреплены колья, перекрывающие вход. Тому, кто хотел бы войти, пришлось бы протискивался между ними, далее виднелся второй ряд кольев, с почерневшими остриями, будто бы покрытыми старой краской. Всё сооружение напоминало зубастую пасть, готовую поглотить любого, кто входил туда; постройка создавала такое гнетущее впечатление, что для охраны хватало пары скучающих стражей, которые расслабленно сидели, прислонившись к стене.