Атли и остальные, услышав это, захлопали по бёдрам, обсуждая как будет выглядеть аббат со второй улыбкой на горле. Мурроу взглянул на двух мёртвых воинов и умирающего Олафа Ирландского Башмака, чей толстый живот уже не подрагивал от дыхания; в комнате так разило кровью, что можно было задохнуться.

Ноткер рухнул на колени, слёзы, сопли и молитвы хлынули из него разом, но Адальберт, спокойный, словно зеркальная гладь фьорда, повернулся к Вороньей Кости и откашлялся.

— Я ограничу свои доводы тремя, — заявил он твёрдым, чистым голосом. — Я мог бы привести и больше, но хватит и трёх.

Все замолчали, потому что это было что-то новенькое. Монах, который спокойно заявляет, что у него есть более трёх доводов, чтобы опровергнуть свою веру и своего бога Белого Христа. Атли рассмеялся и заявил, что это зрелище обещает быть более забавным, чем наблюдать за попыткой Стюра пробежаться по вёслам. Стюр попятился и почесал лоб.

Адальберт внезапно шагнул вперёд и шлёпнул ладонью по щиту Стюра, воин повесил его за спину, чтобы руки были свободны. Стюр злобно зарычал и занёс огромный кулак, но Воронья Кость лишь бросил на него сине-карий взгляд. Адальберт, не обращая на это внимания, поднял первый палец.

— У каждого из вас есть щит, и несомненно, этот щит кто-то сделал. Это простейшее доказательство существования плотника, который мастерит щиты. Таким образом, существование вселенной, природы в целом, течения времени и величия небес, подразумевает наличие первопричины и творца, неподвижного, неизменного и ничем не ограниченного, то есть бесконечного.

Он замолк, оглядывая окружающих, которые замерли с разинутыми ртами, ведь они имели лишь смутное представление о том, что монах имел в виду. Гьялланди слегка пошевелился. — Parturient montes, nascetur ridiculus mus, — сказал он. Адальберт поклонился.

Атли зарычал. — Проклятая латынь, да что же он сказал?

— Горы тужились, но родили лишь глупую мышь, — объяснил ему Гьялланди, но Атли всё равно ничего не понял.

— Один римлянин по имени Гораций, который жил давным-давно, сказал так в стихах, и это значит упорно трудиться и почти ничего не получить в итоге, — продолжил Гьялланди. Воронья Кость плавно повернулся к нему и скальд умолк.

— Если ты знаешь Горация, возможно тебе известен и Аристотель, — продолжал Адальберт, сложив ладони, любезно кланяясь Гьялланди. — Если так, то припомни, — он сказал, что неподвижный движитель и есть Бог. Короче говоря, если плотник мастерит щиты, то тогда должен существовать Бог, который сотворил деревья, море, и морских грабителей, которые по нему ходят, и даже бедных монахов, живущих на острове Святого Колумбы Благословенного.

Все наконец-то поняли и одобрительно закивали. Атли запрокинул голову и взвыл по-волчьи, рассмешив Стюра. Адальберт поднял второй палец.

— Утверждалось, — сказал он, — что Бога не существует, иначе он не допустил бы, чтобы в мире происходили такие дурные события, например, такие, как здесь. Злые дела. По правде говоря, всё наоборот.

— Aliquando bonus dormitat Homerus, — нараспев произнёс Гьялланди.

— Ах ты толстогубая задница, ты опять принялся за старое, — зарычал Атли. — Если даже монах говорит на проклятом норвежском, почему ты не можешь?

Гьялланди нахмурился, но Атли не сводил с него гневного взгляда.

— Он сказал, — возразил Гьялланди, не рискуя испытывать его терпения, — что иногда даже хороший Гомер засыпает.