Этот маневр трудно было бы осуществить даже на параде. Но пытаться развернуть сражающийся полк в три тысячи человек было столь сложной задачей, что король даже прокусил губу и не сразу заметил, что рот его полон его собственной крови. Он уступал Уорику в численности с самого начала. А теперь его левое крыло отступало и отступало, люди Оксфорда торжествовали, а Гастингс пятился.

К третьей шеренге, посреди которой Эдуард сидел на своем коне, начали прибегать гонцы. Задыхаясь, надрывая голоса и поводя в воздухе руками, они пытались объяснить королю, что именно видели.

Осадив коня, он огляделся по сторонам и наконец все понял.

В темноте его люди и люди Уорика заняли позиции так, что дальние края обоих флангов охватывали край противника, не имея никого перед собой. В обычный день они перестроились бы во время атаки, но сейчас туман сделал перестроение невозможным. В результате правые крылья обоих войск окружили противника, и битва превратилась в огромный жернов: фланги медленно поворачиваясь друг вокруг друга, и обе армии перетирали плоть и кости в кровавую кашу.

Как-то использовать это движение было уже слишком поздно. Эдуард увидел, как рухнуло его левое крыло и солдаты Оксфорда, те самые, что бежали от него считаные дни назад, с воем хлынули вперед стаей погнавших оленя волков, охваченные самозабвенной и полной ярости жаждой убийства. Не бывает свободы более ужасной и истощающей душу. Этот смешанный с ужасом восторг был прекрасно знаком Эдуарду, и по телу его побежали мурашки. Пред ним кружил великий людской водоворот, истинный потоп, вздымающий и опадающий, не ведая памяти и отваги. Король изверг из своей глотки новые приказы ближайшим капитанам, однако те уже не могли ничего сделать, и все его две или три тысячи развернулись в обратную сторону и, как зайцы, помчались назад. За ними погналась конница Оксфорда, примерно сорок или около того рыцарей, вооруженных длинными мечами, вздымавшимися и рушившимися на очередную жертву. Начиналась кровавая бойня, слишком памятная Эдуарду по Таутону. Он не мог смириться с этим и поэтому отправил на левый фланг копейщиков, а сам отправился на помощь своему брату Ричарду.

Левый фланг был разбит, и теперь его ждала судьба быть изрубленным в мелкое крошево. С этим ничего нельзя было поделать, и Эдуарду не оставалось ничего другого, кроме как наступать под покровом тумана.

– Давай, руби! – заорал он голосом, подобным пушечному выстрелу. – Они бегут! Налегай! – Слова эти были безумной ложью, однако те, кто видел Йорка, рубили сильнее… до изнеможения. Они ворвались в прорубленную брешь. Правое крыло Ричарда Глостера по-прежнему наступало, сохраняя порядок; трудно было даже просто уследить за ними взглядом.

Люди Эксетера не отступали под натиском с фронта и фланга, их просто вырубали ряд за рядом. Кошмарное зрелище, злое и утомительное… На глазах Ричарда пал и сам Эксетер – его знамена дрогнули, воодушевив этим людей короля, погнавших колесо дальше. Туман превращал сражение в хаос, и бойцам оставалось только обращать железо и древки против врагов, видеть, как те падают, и переступать через павших, предварительно позаботившись о том, чтобы те никогда не смогли подняться.

Джон де Вер, граф Оксфорд, считал себя опытным человекоубийцей и с холодной гордостью наблюдал за тем, как его люди опрокинули и раздавили все левое крыло армии Йорка. Туман позволял ему видеть только приятное для себя: враг отступает, люди его победоносны и истребляют всех, кто пытается противостоять им. Он пустил шагом коня по залитой кровью земле… Казалось, что порозовел даже туман над нею. Когда войско Йорка дрогнуло и побежало, он по-волчьи взвыл, прикрывая ладонью рот и подражая крику собирающего стаю серого зверя, и дал шпоры коню. Старинный охотничий сигнал был знаком людям из его личных поместий, и они с дикой радостью повторяли его, стараясь воспользоваться своим преимуществом.