Солдаты Йорка, которыми командовал лорд Гастингс, утратили волю к сопротивлению и обратились в бегство, подставив спины врагам. Преследователи испустили хищный вопль, вселивший еще больший страх в бегущих. Они больше не были равными… Они превратились в охотников и добычу. Люди Оксфорда наступали, размахивая насаженным на длинные рукояти железом, словно вышедшие на зрелое поле косари.

Разделяя общее движение, Оксфорд скакал вперед посреди своих хохочущих и воющих бойцов, втыкая свой длинный меч в шеи разбегавшихся от него солдат Йорка. Он привык убивать подобным образом вепрей и наслаждался этим процессом. Солдаты пытались увернуться и поднимали вверх руки, предоставляя ему редкую возможность проверить свое мастерство. Они валились от его колющих ударов… А он сопровождал свои успехи победными воплями после отличных уколов, чисто приканчивавших противников, и хмурясь только в тех случаях, когда удар оказывался режущим и его меч по-мясницки рассекал плоть. Недобитых, не представляющих собой спортивного интереса, он оставлял остальным.

Оксфорд настолько увлекся технической стороной дела, что даже не заметил, насколько далеко осталось за его спиной поле боя. Он вгляделся в серую пелену, только когда копыта его коня загрохотали по уличной мостовой, и прошипел проклятие себе под нос. Оказалось, что он загнал бегущих солдат Гастингса на самую окраину Барнета, городка, представляющего собой подлинный лабиринт улочек, проулков и переулков, обшарить которые не легче, чем выковырять булавкой из раковины улитку.

Граф слышал вокруг себя топот металлических башмаков по камням, пыхтение сошедшихся в невидимой схватке. Отличить врага от друга в такой обстановке было полностью невозможно, и ему вдруг представилось, что он со всех сторон окружен готовыми сразить его противниками, отчего по коже его продрал холодок. Мысль о том, чтобы оставить недобитых врагов за спиной, совершенно не нравилась ему, однако они и в самом деле бежали, а кроме того, половина их погибла в ходе преследования – в этом Оксфорд был уверен. Граф поджал губы и вытер какой-то подвернувшейся под руку тряпкой клинок. К его досаде, рука нащупала под тканью щербины и заусенцы, пожалуй, слишком глубокие для того, чтобы их можно было заполировать. Он выругался, а потом крикнул свой приказ, обращаясь скорее к окружавшему его туману:

– Строимся! Оксфордцы! Строимся в порядке вокруг меня! Капитаны и сержанты, собирайте людей! Оксфордцы!

Вокруг него послышались отклики: его люди останавливались, тяжело дыша после боя. Многие, забрызганные кровью, озирались по сторонам одичалыми глазами, потрясенные тем, что только что пережили; другие ухмылялись и пересмеивались, радуясь тому, что убивали и остались живы.

Строй восстанавливался медленно; уже угрюмо поглядывая по сторонам, солдаты понимали, что им предстоит возвращение в гущу опасности. Пара злых голосов порекомендовала Оксфорду отправляться в дальнюю даль, после чего разъяренные капитаны и сержанты принялись объезжать неровные ряды, угрожая немедленно размозжить голову всякого, кто посмеет нанести оскорбление своему господину. Граф Оксфорд являлся лендлордом почти всех своих офицеров, что подразумевало их безоговорочную поддержку. Но в любом случае эти поседевшие в походах мужи не имели времени на розыски грубиянов, посмевших нанести оскорбление лорду под покровом тумана и из середины толпы.

Поднялся легкий ветерок, суля некоторую надежду на то, что он прогонит туман, пока они будут возвращаться на поле боя. Ощущение замкнутости за последнее время только окрепло, странным образом мешая некоторым вздохнуть полной грудью, так что солдаты на ходу тяжело дышали и пыхтели, как кузнечные мехи.

Оксфорд занял место во второй шеренге, горделиво покачиваясь в седле рядом с дюжиной других всадников. Он поздравлял своих знакомых, и, по правде сказать, у всех них были основания для гордости. Теперь, в это утро, ему оставалось пожелать только одного: получить возможность нанести удар одному из сыновей Ричарда Йорка.