Их встретило разочарование. Когда солнце перевалило за полдень, фузилеры пожали плечами и загасили свои курящиеся фитили. Перед ними уходил на юг след, оставленный прошедшими здесь тысячами людей.

След всегда остается за прошедшим войском – оборванные шнурки и ремешки от обуви и доспехов, пуговицы, выброшенные объедки, сломанные жерди и насквозь проржавевшее оружие. Эдуард был разочарован, хотя его люди явно остались довольны тем, что им не пришлось сражаться. Брат его также находился в прекрасном настроении, и когда король поинтересовался причиной этого, Ричард рассмеялся:

– Они не хотят сражаться с тобой, брат! Неужели ты еще не понял этого? Сперва Монтегю укрылся за своими стенами, теперь Оксфорд и его капитаны побежали к мамашам под юбки, едва завидев армию своего короля… Твоя репутация шествует перед нами десятком тысяч латников. Ты вселяешь ужас в наших врагов.

– А ты как думал! – повеселел Эдуард.

Забыв о желании нанести врагу первый удар после своего возвращения, он без возражений принял тот факт, что враг в ужасе бежит перед ним и что подобный исход, возможно, даже в большей степени поселит панику в рядах врага.

– Становимся здесь лагерем, – объявил король, обратившись к Энтони Вудвиллу, когда рослый рыцарь тяжело спрыгнул возле него с коня. – Только разошлите пошире дозорных. Я не хочу, чтобы нас застал врасплох какой-нибудь негодяй. Удостоверьтесь в том, что мы своевременно заметим вражеских лазутчиков.

Лорд Риверс поклонился и отправился выполнять распоряжения. Шурин короля улыбался: приятно было видеть Эдуарда вновь энергичным, таким не похожим на того человека, каким он выглядел все прошедшее долгие и тусклые месяцы перед этим. Это ощущали буквально все. Видит Бог, его армия действительно слишком мала, однако лучше идти вперед, чем сидеть на месте. Несколько часов ушло на ожидание отставших маркитантов. И хотя до конца дня было еще далеко, Эдуард приказал отдыхать и приводить в порядок снаряжение. Весенний вечер уйдет на уход за оружием и разминку с ним, а также на потребление изрядного количества провианта, необходимого для того, чтобы здоровые мужчины могли совершать длинные переходы и потом сражаться. Охочие люди разошлись по окрестным лесам, другие отправились красть или покупать скот. Все еще усмехаясь, Риверс стреножил коня старыми поводьями, после чего снял с его спины седло и дорожные сумы. Он помнил, каким ожиревшим и пьяным бывал король Эдуард. И то, что этот огромный коршун вернулся к ним подтянутым и свирепым, было огромным счастьем для всех.

Дозорные во всякий час въезжали в стан Йорков и выезжали из него. Каждый из них по половине дня должен был свежим взором следить за окрестностями, чтобы не пропустить никакого подозрительного движения в холмах. На рассвете следующего дня один из них прискакал с севера в середину лагеря и протрубил тревогу. Лагерь немедленно зашевелился: шесть тысяч людей отбросили плащи и покрывала, похватали доспехи и оружие. Громкие голоса распространили весть о том, что на подходе замечены стяги Монтегю, приближавшегося с многочисленной ратью. Похоже было, что Джон Невилл все-таки вылез из своей норы и устремился следом за ними.

Сбросив с себя сон, Эдуард зевнул. Всю ночь он спал на спине, лежа на одеяле и закутавшись в пару плащей, так что лицо его оставалось открытым небу и сырости. Он поднялся и принялся одеваться, в то время как юный дозорный, стоя рядом с ним, выкладывал новости взволнованным голосом – гордый своим успехом, словно молодой петушок.

– Спасибо тебе, сынок, – промолвил Эдуард, опуская руку в мошну за серебряным пенни, но обнаружил в ней золотой ангел.

Глаза дозорного округлились, и король усмехнулся. Потратив еще мгновение на поиски другой монеты, он сдался. Теперь, когда его поход, наконец, обрел силу, он находился в странном, приподнятом настроении.