Я схватил покрепче стамеску и подошёл к южной грани. Лезвие нашло щель между правым краем кости и каменной стенкой зарубки. Зазор был меньше миллиметра, на глаз практически не различимый, но кончик стамески его нащупал.

Я надавил на стамеску, плавным нарастающим усилием, вкручивая лезвие в щель, раздвигая материал, а не ломая его. На реставрации нас учили, что сила без контроля превращает ремонт в разрушение, и за сорок пять лет этот принцип спас столько конструкций, что хватило бы на небольшой музей.

Камень ответил мгновенно. Вибрация, которую я едва ощущал стоя рядом с алтарём, подскочила в разы, и гул, доносившийся из глубины каменной толщи, стал таким низким и утробным, что у меня заныли зубы, а в переносице возникло давление, как при погружении на глубину.

Алтарь загудел, и гудение это не было похоже ни на один звук, который мне доводилось слышать на стройке, хотя перфораторы, отбойные молотки и вибропогружатели я слушал чаще, чем музыку. Нота была живой и злой, как будто камень предупреждал: не трогай.

Смола на ладонях внезапно стала теплеть доходя до нестерпимого жара, будто я окунул руки в кипяток. Пелагея могла бы и предупредить о таком эффекте, больно так, что хочется бросить чёртову стамеску. Но пока барьер работал, я скрипя зубами продолжал выковыривать клин.

Вот только он сидел в камне, как ржавый болт в бетоне, который проторчал в плите лет двадцать и прикипел к арматуре намертво. Я сменил угол, наклонил стамеску правее, вспоминая траекторию забивания, наискось, пятнадцать градусов от вертикали, и надавил снова, точно по оси.

Мышцы предплечья напряглись, стамеска скрежетнула по камню, и я почувствовал, как кость сдвинулась. Всего на волосок, на десятую долю миллиметра, но сдвинулась, и этого сдвига было достаточно, чтобы понять: клин пойдёт, если не торопиться и не сломать лезвие.

Стамеска скрежетала по камню, высекая мелкую серую пыль, оседавшую на рукавах и на лице. Клин пошёл, медленно и неохотно, постепенно вылезая из отверстия.

Белые дубы вокруг поляны дрогнули. Свечение в стволах мигнуло, как мигает лампочка при скачке напряжения, и на мгновение поляна погрузилась в темноту, чтобы через секунду снова залиться молочным светом, только тусклее чем прежде.

Из глубины бора донёсся низкий и протяжный вой, от которого поджилки затряслись. Судя по всему Лешему стало больно от того что я вытягиваю клин. А ещё мне не нравится приближающийся грохот. Наверное Леший ломится сюда через чащу, сшибая подлесок.

Я стиснул зубы и навалился на стамеску всем весом, упершись левой ладонью в край камня для упора. Клин выполз ещё на миллиметр, на два, на три. Кость показалась над поверхностью камня, тёмная маслянистая верхушка, от которой в холодный утренний воздух поднялась тонкая струйка чёрного дыма, похожего на дым от горящей изоляции, едкий и маслянистый.

Я подцепил клин пальцами левой руки, стараясь не обломить кончик. Кость была скользкой от маслянистого налёта и пульсировала в пальцах ритмичным биением, от которого к горлу подкатывала тошнота. Живичная смола на ладони шипела, вступая в реакцию с чёрной дрянью, и запах, поднявшийся от этого контакта, напомнил мне горелую резину, перемешанную с тухлыми яйцами.

Коротким движением я выдернул клин целиком, он вышел с чавкающим звуком и в ту же секунду камень взвыл. Вибрация подбросила мелкие камешки вокруг алтаря вверх. Камешки зависли в воздухе на мгновение и рухнули на землю.

Я сжал клин обеими руками, упёрся большими пальцами в середину и переломил пополам. Кость хрустнула и из места разлома брызнули чёрные капли, обжёгшие запястья сквозь истончавшийся слой смолы. Я швырнул обломки на мох, подальше от камня, и земля приняла их. Мох сомкнулся над осколками, как будто втянул их в себя.