— Мастер Древомир, — начал я, и сам почувствовал, как на лице расплывается наглая, абсолютно бесстыжая улыбка, — раз уж вы так расщедрились… может, я и в баньку схожу?

Древомир уставился на меня с тем выражением, которое бывает у человека, обнаружившего, что кот, которого он подобрал из жалости, уже сожрал все запасы и теперь нагло требует добавки.

— Наглец проклятый, — выдавил он сквозь хриплый смешок, который тут же перешёл в кашель. Откашлявшись, махнул рукой: — Ну сходи, коли натопишь. Дрова за баней, вода в кадке. Смотри не усни там, а то угоришь, а я постом утону в слезах от потери ценного работника.

Я не стал ждать, пока он передумает. Метнувшись на кухню, схватил каравай, тарелку с картошкой, отвар и выскочил на улицу.

Баня стояла в глубине двора. Небольшой, потемневший от времени сруб с каменной трубой. Внутри пахло берёзовыми вениками, мокрым камнем. Оставив продукты в ледяном предбаннике, я выскочил на улицу и нашёл поленницу за баней. Наколол лучин, набрал охапку берёзовых поленьев и пошел растапливать каменку.

На удивление дрова занялись быстро. Печь была сложена на совесть, с отличной тягой и чугунной дверцей закрывающей топку без щелей. Через десять минут пламя ревело, а камни на каменке начали потрескивать нагреваясь.

Пока баня топилась, я сидел на полке в предбаннике, жевал хлеб с картошкой и запивал еловым отваром. Всё уже остыло, но мне было плевать. Хлеб с хрустящей коркой, сладковатая картошка и горьковатый хвойный настой настолько прекрасно сочетались, что я прикрыл глаза от удовольствия.

Я жевал и думал о том, какой странный человек этот Древомир. Суровый, ворчливый, грубый на язык, способный обругать так, что уши вянут, а то ещё и затрещин отвесит. Одновременно с этим он поднялся с температурой за сорок, чтобы испечь хлеб для своего никчёмного подмастерья. Получается он как кусок этого хлеба, твёрдый снаружи и мягкий внутри?

Спешно я съел всё до последней крошки. Опрометчивое решение, но было уж больно голодно. Снял с себя грязное тряпьё вместе с перчатками и швырнул в таз отмокать. К этому моменту камни раскалились, воздух в парной стал горячим и сухим.

Впервые за несколько дней я обнажив руки. Зрелище было не для слабонервных, а ещё от сухого жара кожу тут же начало пощипывать. Я взял ковшик из кадушки, зачерпнул воды и плеснул прямо на камни. Вода зашипела обратившись в белое облако пара обнявшего меня со всех сторон, как горячее одеяло. Я набрал ещё ковшик и снова поддал парку, а после забрался на лавку прислонившись спиной к стене.

Пар проникал в каждую пору, в каждую мышцу, и я почувствовал, как напряжение, начинает отпускать. И тут я с дури ума решил ещё раз плеснуть на каменку. Пар взорвался с шипением, ударил в потолок и обрушился вниз обжигающей волной, от которой заныли уши и защипало глаза.

Чтобы спастись от жара, я лёг на полок, закрыл глаза и просто глубоко дышал, впуская горячий воздух в больные лёгкие. Бронхит никуда не делся, но дышать стало легче, и впервые за дни я сделал полный вдох без свиста и хрипа. Горячий пар размягчил коросты на руках и зуд, который мучил меня круглосуточно, отступил.

Хотелось взять тёрку висящую на стене, но я не стал. Вряд ли Древомир оценит, а своей у меня пока нет.

Как только стало нечем дышать, я вышел из бани на улицу. Распаренный, красный, с гудящей от жара головой. Взял из предбанника ведро с прохладной водой и окатил себя с головы до ног. Тело мгновенно налилось силой, мышцы разбухли, а сознание прояснилось.

— Хорошо то как! — Выкрикнул я в пустоту.

Ответом мне был лай собак донёсшийся со всех сторон. Видать они не разделяли моего восторга. Улыбаясь я вернулся в парилку, решив больше пару не поддавать, и так жарко.