— Уклониться, ударить, собрать слизь, — кивнул Петруха, загибая пальцы.

Молодец, запомнил целых три пункта. На стройке мне попадались работяги, которые с трудом удерживали в голове два. Держи каску и не стой под стрелой. Простейшая инструкция, но половина все равно забывала. Обычно причём большинство забывали именно про каску.

Петруха кивал так усердно, словно голова его была на пружинке. Энтузиазма хоть отбавляй, а вот насчёт остального я не уверен. Впрочем, выбирать не приходилось. он единственный человек в деревне, с кем у меня сложились дружеские отношения. Да и желающих охотиться на слизней было примерно столько же, сколько желающих обниматься с медведем. То есть ноль.

Мы углубились в ельник, и лес сразу сгустился. Кроны сомкнулись над головой, свет стал зеленоватым. Мох под ногами пружинил как старый матрас. Тишина стояла такая, что я слышал собственный пульс. Где-то далеко стучал дятел, методично долбя ствол. Звук напоминал отбойный молоток на ночной стройке. Раздражающе ритмичный и бесконечный.

Петруха сопел за спиной словно кузнечный мех. Для такой туши он двигался на удивление тихо. Видать, охотничьи навыки всё же имелись. Деревенские парни с детства по лесу бегали. Не то что я в прошлой жизни. Мой лес ограничивался берёзовой рощей возле дачи. И то я ходил туда за грибами, а не за монстрами.

Через полчаса ходьбы я заметил знакомый признак. Хвоя на земле потемнела и скрутилась. Словно её полили кипятком или кислотой. Собственно, кислотой и полили. Выжженная дорожка шириной в две ладони тянулась между сосен. Иголки превратились в чёрную, слизистую кашу. Запах стоял едкий и кисловатый, как на химическом заводе после аварии.

Я поднял руку, останавливая Петруху. Тот замер как вкопанный. Хоть что-то усвоил.

— Видишь выжженную полосу на земле? — прошептал я, показывая на дорожку. — Это след слизня, он прополз недавно. Кислота кое-где до сих пор дымится.

Петруха сглотнул и перехватил лопату поудобнее. Руки у него не дрожали. Здоровый лоб, но трусом не был. Это хорошо.

Мы двинулись по следу, пригибаясь к земле. Вскоре я увидел его. За поваленной берёзой медленно полз слизень. Небольшой, размером с хорошую тыкву. Полупрозрачное тело колыхалось при каждом движении. Внутри виднелось тёмное ядро.

Слизень оставлял за собой мокрую дорожку. Хвоя под ним шипела, пузырилась и темнела. Сосновые иголки буквально растворялись в кислоте. Зрелище было завораживающим. Как документалка про хищных амёб, только в натуральную величину.

Я присел за куст и потянул Петруху за собой. Детина рухнул рядом с грацией упавшего дуба. Куст затрещал, но слизень не среагировал. У него вообще не было ни глаз, ни ушей.

— Отличный экземпляр для тренировки, — прошептал я, оценивая размер тварюги. — Маленький и медленный. Видишь, как лениво ползёт? Значит, наверное недавно чем-то полакомился.

— А нам такого хватит на стол? — прогудел Петруха шёпотом.

Его шёпот был громче обычного голоса. На стройке такого парня услышали бы через три этажа.

— Тише ты, медведь. Маленького хватит для начала. Значит, план такой. Я отвлеку его. Ты зайдёшь со спины, если у него вообще спина есть. Короче как он за мной поползёт, подскочишь и ударишь по ядру.

— А если промахнусь?

— Тогда отходи и жди нового момента.

Я воткнул в землю вилы, развернул красноватый свёрток и вытащил оттуда голову зайца. Да, я её не выкинул. Чего добру пропадать? Взял косого за уши, а во вторую руку вилы.

— Готов? — я посмотрел на Петруху. Тот кивнул, крепко сжимая лопату.

Костяшки пальцев побелели от напряжения. Лицо стало каменным и сосредоточенным. Выражение воина перед битвой. Или работяги перед разгрузкой вагона цемента.