На крыльце стоял Петруха. Здоровенный, широкоплечий, с рукой на перевязи. Было он грязный как свинья. С ног до головы вымазанный в глине. Даже на щеках и лбу были сероватые росчерки подсохшей глины. Рубаха перемазана бурой жижей, а глаза горят таким восторгом, будто он нашёл клад.

— Ты чего? — спросил я продирая глаза.

— Ярый! — выпалил он. — Я всё сделал! Не спалось мне, понимаешь? До рассвета пошёл к обрыву, набрал глины. Целых два ведра! А потом обмазал бочку, — посмотрев по сторонам он шепнул. — Со слизнем. — После начал говорить обычным голосом. — В два слоя бочку укрыл! Хрен он оттуда вылезет теперь!

Я уставился на него, моргая спросонья. Этот бугай не спал всю ночь. Встал до рассвета, одной рукой натаскал глину и обмазал бочку. Радует что работник мне попался инициативный и мотивированный.

— Красавец Петруха. Большое дело сделал. Хвалю! — Сказал я улыбаясь.

— Ага. Ну и что дальше то делать? — спросил Петруха нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Мне бы побыстрее денег заработать. Анфиска то вчерась вечером мне воздушный поцелуйчик послала. У меня аж сердце запело! Короче мне деньги нужны позарез! Говори чё делать дальше.

— Пока я буду собираться, можешь сбегать на могильник за костями, а после подходи к моему дому. Научу тебя шлифовать столешницы. Глядишь сегодня положишь себе в карман ещё четыре серебрухи за помощь в мастерской и ещё четыре за работу на особо опасном производстве.

— Со слизнем что ли? — Спросил он басом пронёсшимся по округе и я тут же шикнул на него. Петруха извиняясь посмотрел на меня и прошептал. — Со слизнем что ли?

— С ним родимым. — Кивнул я.

— Понял! Всё, тогда я на могильник и через двадцать минут буду у тебя!

— Договорились. — сказал я и пошел готовить еду.

Петруха подпрыгнул от радости и понёсся по размытой дороге в сторону могильника.

Вернувшись в дом я быстро оделся, спустился в погреб, натопил печку, сварил картошки и елового отвара, после отнёс еду мастеру, который снова уснул. Сам закинул в рот картошину и ещё одну взял в дорогу, а после потопал в сторону моей хибары.

Петруха видать решил не ждать меня, а принялся крошить коровьи кости прямо на пороге моего ветхого домишки. Заметив меня он натянуто улыбнулся и сказал:

— Ярый. Ты это, извини короче. Я молотом промахнулся и одну ступеньку тебе проломил. Я всё починю! Честное слово!

Я тяжело вздохнул и открыл дверь в дом.

— Забудь. Сломал и сломал. — Петруха быстро собрал осколки костей и заскочил в мою хибару.

— Как рука? — спросил я кивнув на перевязь.

— Чешется, зараза, — поморщился Петруха. — Лекарь сказал не трогать две недели. А как её не трогать, если зудит так, что зубы сводит?

— Понимаю, — улыбнулся я вспомнив как страдал от экземы.

Я зажёг лучину и подошёл к формам на полу. Рогожа лежала нетронутой, значит никто ночью сюда не лазил. Приподнял ткань и присвистнул.

Столешницы застыли. Идеально ровная, гладкая поверхность янтарного цвета блестела в свете лучины. Прозрачная река между обожжёнными берегами. Мох, кора, камешки замурованы в толще. Как насекомые в балтийском янтаре.

— Получилось, — облегчённо выдохнул Петруха присев на корточки.

Я провёл пальцем по поверхности. Твёрдая и гладкая как стекло, без единого пузырька. Полимеризация прошла равномерно.