«Этот корабль словно нырнул в Марево, - подумал Тренч, с изумлением разглядывая все новые и новые формы безумного архитектурного ансамбля, - И провел там пару сотен лет, претерпевая всевозможные мутации и трансформации. То ли барк, то ли летучий город, то ли сущий лабиринт. Удивительно, как команда справляется с оснасткой. Я бы, пожалуй, попросту тут заблудился, окажись один».

Здесь не было системы, здесь не было направлений, здесь не было выдержанного стиля или хотя бы симметрии. Здесь было подобие настоящего города, прилепившегося к палубе корабля и вросшего в нее прочнее, чем ракушки врастают в корабельное днище за много лет. Город этот был тесен и разросся так, словно не имел ни плана, ни бургомистра, и каждый желающий мог возводить дом так, как ему заблагорассудится, руководствуясь лишь течением ветров. Некоторые строения буквально громоздились вокруг мачт, мешая парусам. Другие гнались друг за другом в высоту, точно соперничающие башни на крепостной стене, и доходили до таких умопомрачительных высот, что были связаны друг с другом толстенными трещащими канатами. Третьи, кривые и косые, и вовсе лепились друг к другу как ни попадя. Это походило на город, в котором роль виноградных лоз играли свисающие отовсюду канаты, а прохладу и тень давали огромные парусиновые листья.

Тренч, как и подобает жителю земной тверди, никогда не интересовался устройством корабельного такелажа. Его не интересовали ни громоздкие мачты, выглядящие как исполинские деревья, ни бесчисленные канаты, натянутые между ними в невообразимо сложной последовательности. Это все походило на одну гигантскую головоломку, которую кто-то соорудил из дерева, парусины и пеньки, и тем удивительнее было знать, что у каждой ее крошечной детали существует свое особенное, одним только небоходам понятное, обозначение. Вот держишься ты, например, за какую-нибудь непримечательную веревку, и не знаешь, что это – какой-нибудь ваттерштаг или, допустим, вант-путенс…

Огромные гребные колеса стояли без движения, но даже в неподвижности умели произвести впечатление одним лишь своим размером. Тренч попытался представить, как оглушительно лязгают эти чудовища, когда машина идет полным ходом и им приходится черпать небесный океан лопастями… О том, что баркентина не привыкла полагаться на волю одной лишь Розы Ветров свидетельствовали и многочисленные трубы, торчащие то там, то здесь, без всякой системы и сообразности. Толстые и тонкие, прямые и изогнутые, они высовывали из палубы или из бортов, переплетаясь спиралями и едва не завязываясь узлами.

Из любопытства Тренч даже украдкой принюхался, пытаясь ощутить, не разит ли от корабля ядовитыми испарениями Марева. Старые небоходы с Рейнланда, ходившие на сверхнизких, рассказывали, что Марево пахнет отвратительно и тревожно, не то как несвежая рана, не то как испорченное пиво. Тяжелый от нее дух, смрадный. Здесь ничем подобным как будто бы не пахло. Напротив, усилился сладковатый запах, который Тренч сразу же ощутил, лишь шлепнувшись на палубу. Запах, похожий на запах домашней карамели или тянучки…

Но Тренч не позволял себе расслабиться. Пиратский корабль мог выглядеть неказистым или даже странным, но это не делало его менее опасным. Как знать, может его команда состоит из свихнувшихся старых големов, веками бороздящих небесный океан?.. Это, пожалуй, объяснило бы безумную архитектуру баркентины и кое-что сверх того.

Как Тренч ни озирался, за время пути он не увидел ни одного члена экипажа за исключением Дядюшки Крунча, деловито шагающего впереди. Это было удивительно. На корабле такого размера только для управления полагалось бы иметь душ сорок, а если еще с орудийной обслугой, да с абордажной командой… Никак не меньше шестидесяти. Но где же они все? Невидимки? Призраки? Эти, как их… гомункулы? Про гомункулов в трактирах болтали всякое и Тренч привык слушать эти росказни в пол-уха.