Человек, легко шагнувший в капитанскую каюту, был именно таким пиратом, каким-то образом просочившимся в реальный мир из тесного книжного переплета.

Атлетически сложенная фигура не была скрыта излишком одежды, напротив, из одежды на вошедшем были лишь свободные кашемировые штаны и рубаха девственной белизны с открытой грудью, почти не скрывавшая впечатляющих грудных мышц. Не менее впечатляли и руки, мускулистые, загорелые, небрежно засунутые за широкий ремень. Такими руками, пожалуй, можно без всякой помощи закатить в мортиру огромное ядро или самолично, без помощников, поднять грот-парус…

Канонир подмигнул Тренчу. Глаза у него были темно-зеленые, внимательные, с лукавым прищуром. Без всякого сомнения, опасные глаза. Такие глаза легко притягивают к себе чужие взгляды и неохотно их отпускают. Эти же, впридачу, были еще и легко подведены тенями – на Рейнланде так осмеливались делать лишь самые решительные модницы. Впрочем, ничего женоподобного в его облике не было, напротив, лицо, сохраняя тонкую аристократичность пропорций, впечатляло мужественностью всех черт. Усы – тонкие, ухоженные, смазанные каким-то маслом и подвитые. Бородка – идеально подстрижена, волосок к волоску.

Тренч никогда особо не задумывался по поводу своей внешности, но в этот миг ощутил в груди волну тягучей зависти. Канонир был не просто эффектен, он выглядел так, будто сошел с какой-нибудь старинной гравюры, где пираты – это не перекопченные и обтрепанные тощие существа в мешковатой одежде, а богоподобные мускулистые красавцы, бросающие вызов самому небу и с хохотом встречающие грудью сокрушающую бурю.Канонир был небрежен, утончен и ироничен одновременно, а двигался так легко и изящно, будто ступил не на пол капитанской каюты, а на надраенный воском бальный зал губернатора, прекрасно сознавая, что является той фигурой, на которую устремлены все взгляды. От его улыбки в каюте стало на миг светлее, и Тренчу подумалось, что этой улыбкой, пожалуй, можно сбивать прицелы вражеских пушек или даже передавать передачи, как гелиографом…

Без сомнения, этот человек был отчаянным сердцеедом и не стеснялся это подчеркивать. Даже в том, как сверкнули его глаза, встретившись взглядом с глазами Алой Шельмы, был вызов, насмешка, приглашение на бой. И при этом он был самым настоящим пиратом. За широким поясом торчала пара больших пистолетов, лоб перехвачен широкой алой повязкой, позволявшей каштановым кудрям небрежно рассыпаться по плечам. Едва войдя, канонир распространил вокруг себя невероятно сильный запах рома и табака, густой, но вместе с тем и приятный.

- Во имя потрепанных лепестков Розы, мир, кажется, движется к пропасти!  Подумать только, мужчина в капитанской каюте! – вошедший в притворном испуге заслонил ладонью лицо, - Ринни, я начинаю за тебя беспокоиться. Неужели долгое плавание все-таки сказалось на твоих вкусах? Здорово, приятель. Меня звать Габерон. И я на этом корыте вроде как старший канонир.

Если в голосе капитанессы сквозила напевная нечеткость, выдающая в ней человека, родившегося на островах Каледонии, канонир говорил так, словно выдыхал слова через невидимую флейту – некоторые звуки получались писклявыми, некоторые низкими, а все вместе звучало как напыщенная увертюра. Впридачу ко всему он грассировал, и так отчаянно, словно ничуть не считал это недостатком. Неужели формандец? Формандцев Тренч никогда не видел, слишком уж далеко их острова были от Рейнланда.

- Тренч, - лаконично представился он, - Пленник.

Он еще не совсем понял, как держаться с этим человеком, поэтому на всякий случай решил лишнего не болтать. Но этого и не потребовалось.

- Ага, - темно-зеленые глаза насмешливо мигнули, - Пленник, значит? Вот уж не думал, что фантазии заведут нашу капитанессу столь далеко. Вам двоим что-нибудь принести? Плетку? Масла для растирания? Свечей и вина? Все в порядке, мне не тяжело. Единственное, я немного удивлен, что речь идет о пленнике, а не о пленнице.