Сколько раз за последние недели, в которые он узнал столько муки и столько счастья, он думал о том же самом, теми же самыми словами? Но клятвы нужно держать любой ценой. Он ответил серьезно и тихо:

– Есть вещи, которые я не имею права никому рассказывать, и вам в том числе.

Первым заговорил Филипп, и в его голосе была горечь:

– Ну, уж кто-кто, а мы-то знаем свою мать… Она отлично разбирается в людях и всегда использует против них их собственные слабости… Талис, от нее нужно защищаться.

Эти слова разозлили Талиса. Неужели они не видят, что их родная мать при смерти? Она с каждым днем становилась все слабее, но все-таки никто из ее детей ни разу не пришел к ней по собственному желанию. Только Талис каждый день бывал у нее. И, хотя ему было стыдно признаваться в этом, но в одном его братья были правы: большей частью он покидал комнату Алиды со слезами на глазах. Каждый день Талис умолял леди Алиду освободить его от клятв, говоря, что он больше не может. Он даже импульсивно, не подумав (он теперь об этом сожалел), рассказал ей о попытке Калли соблазнить его. Талис просил Алиду на коленях, повторяя, что он так любит Калли, что по сравнению с этим деньги и подвиги ничего не значат. И что без нее он не хочет жить, потому что его жизнь не имеет никакого смысла.

Но не мог же Талис рассказать это все Филиппу и Джеймсу. Прежде всего, нужно было всегда выглядеть мужественным, а кроме того, он отказывался верить в то, что они говорили о собственной матери.

– Есть вещи, которые я никому не могу рассказать, – упрямо повторил он. – Нельзя так говорить о матери.

– И потому тебе и не разрешают жениться на Калли? Талису ответить было нечего.

– Ему не позволяют на ней жениться, потому что тогда наша драгоценная матушка будет ревновать, – сказал Филипп. – Она тебя, кажется, здорово полюбила. – В его голосе не было ни зависти, ни ревности, а только облегчение.

– Слава Богу, что не меня, – пробормотал Джеймс. – Когда матушка кого-то любит, она у него душу может забрать в ответ на свое чувство.

Талис не в силах был выслушивать, что они говорят о женщине, которой осталось жить так мало. Но хуже всего было то, что в глубине души он был согласен с ними. Он вскочил и подошел к Хью, который уже поил другую лошадь, поглаживая ее в глубокой задумчивости.

– Любовь – это для женщины все, – помолчав, сказал он.

Поначалу Талис не расслышал его слова, а потом, когда расслышал, не понял. Ему показалось, что Хью тоже говорил о леди Алиде.

– Да, возможно, она меня и любит. Ну и что? Это разве грех?

– Да нет, – Хью покачал головой. – Не она. Твоя Калли. Это я о ней говорю. Не стоит тебе так о ней всем рассказывать. Твоя Калласандра очень горда.

– Да я и сам знаю, – раздраженно ответил Талис, смертельно уставший от того, что сегодня его весь день то дразнят, то чему-то учат. Никто же не знал, сколько он испытал в последние несколько недель. С одной стороны, Калли каждый день изобретала что-нибудь, чтобы заставить его полюбить себя, а с другой стороны, мать ежедневно напоминала ему, что он принес священную клятву не нарушать ее девственности.

Талис сам знал, что опять стал худеть, что снова не может спать. Да, думал он, и Калли гордая, а уж он тем более. Он, Талис, очень, очень, очень горд.

Вежливо кивнув Хью, чтобы показать, что его совет был услышан, Талис отошел прочь.

– Начинается, – произнесла Алида, откинувшись в постели.