Интересно, эти стены уже возвели, когда он жил здесь?

И я скучала по нему почти так же, как скучала по Брэму.

Ветви над моей головой были сухими, мертвыми, безлиственными и голыми. Я протянула руку и отломила одну из них.

Я прислушалась. К чему-то. К какому-нибудь живому звуку в этом тихом круге. Но не было никаких звуков, правда, кроме тех, которые никогда не затихают, ­— например, шум ветра в деревьях.

Но это мне ни о чем не говорило.

В Обществе, мы не можем проявлять чувства за пределами своих комнат, за пределами своего собственного тела. Если мы и кричим, то только в мире наших снов, и я не уверена, что нас хоть кто-то слышит.

Я оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что никто не подглядывает, затем наклонилась и в снегу возле стены написала «Э» для имени Элая.

Когда я закончила, то захотела большего.

Эти ветви будут моими костями, подумала я, а бумагой станут мои сердце и кожа, те органы, которые чувствуют все. Я отломала еще несколько веток: берцовая кость, бедреная, кости руки.Нужно разложить их по местам, чтобы они могли двигаться, когда двигаюсь я. Я засунула веточки за голенища сапог и в рукава пальто.

Затем я поднялась, чтобы уйти.

Какое странное чувство, подумала я, как будто мои кости идут рядом со мной за пределами тела.

— Кассия Рейес, — произнес кто-то сзади.

Я обернулась в удивлении. На меня смотрела ничем не примечательная на вид женщина. Она была в обыкновенном сером пальто, как и я, ее волосы и глаза были карие или серые; трудно было сказать. Она выглядела неприветливо. Не могу сказать, как долго она наблюдала за мной.

— У меня есть кое-что, что принадлежит тебе, — сказала она. — Прислано из Отдаленных провинций.

Я ничего не ответила. Кай учил меня, что иногда лучше помолчать.

— Я не могу обеспечить твою безопасность, — продолжала женщина. — Могу только гарантировать подлинность предметов. Но если ты пойдешь со мной, я приведу тебя к ним.

Она поднялась и пошла прочь. Через секунду она бы скрылась из виду.

Поэтому я последовала за ней. Когда женщина услышала, что я иду, она замедлила шаг и позволила мне догнать себя. Мы шли, не разговаривая, по улицам, мимо зданий, огибая пятна света от фонарей, пока не приблизились к спутанному проволочному забору, ограждающему огромное поле, заросшее травой и изрытое щебнем. Призрачно-белое пластиковое покрытие на земле вздымалось и колыхалось вслед за дуновением ночного ветра.

Она нырнула через щель в заборе, и я поспешила за ней.

— Держись рядом, — предупредила она. — Это поле — старый участок реставрации. Здесь повсюду дыры.

Как только я последовала за ней, то с волнением осознала, куда мы идем. В настоящее укрытие архивистов, не в музей, где они вели мнимую, поверхностную торговлю. Я шла в то место, где архивисты должны хранить вещи, куда они сами приходили, чтобы обменять стихи и бумаги и информацию и не знаю, что еще.

Пока я огибала дыры в земле и прислушивалась, как в пластике шуршит ветер, я понимала, что должна была испугаться, и где-то глубоко в душе я и правда боялась.

— Тебе придется надеть это,— сказала женщина, когда мы вышли на середину поля, и достала лоскут темной ткани. — Я должна завязать тебе глаза.

Я не могу обеспечить твою безопасность.

— Хорошо, — согласилась я, разворачиваясь к ней спиной.

Завязав концы ткани, она придержала меня за плечи. — Сейчас я поверну тебя кругом, — сказала она.

Слабый смешок вырвался из меня, не смогла сдержаться. — Как игра в начальной школе, — сказала я, вспоминая, как в свободное время мы закрывали глаза руками и играли в свои детские игры на лужайках городка.

— Да, что-то вроде того, — согласилась она и раскрутила меня, и мир, темный, холодный и шепчущий, закружился вокруг меня.