А после я выступил перед народом. Рассказал благую весть о Царьграде, что не отдадим его более супостату. Что я, именно я добился того, о чём мечтала ещё моя прабабка — София Палеолог.

— Москва — Третий Рим, а четвёртому не бывать! — выкрикнул я завершающую фразу своей речи, которая завтра появится в газете.

Я улыбался, наверное, дурацкой улыбкой, направляясь в Грановитую палату. Её в Кремле использует для важных мероприятий и патриарх, иногда и я. Вот как сейчас. Если уж прибыл в свой «старый офис», так чего же бежать обратно в новый.

— Собрались? — спросил я у Акинфия, который встречал меня у ворот Кремля.

— Так токмо что и пошли. Ты, твоё величество, погодь, а то ещё вперёд кого зайдёшь, — отвечал Акишка.

— А не груб ли ты со мной? — спросил я.

— Твоё величество, ну, сам же говаривал, что все эти политесы мешают мне быстро докладывать. Вот и без политесов, — отвечал Акинфий вообще бесстрашно.

Знает, что мне общение с ним, как отдушина, и что это позволяет воспринимать реальность чуть более критически. А то могу и удариться в умиление от лести и притворства.

— А не подерутся латиняне с протестантами? И что с османским послом? — продолжал я спрашивать у Акинфия, который, среди прочего, порой неглупые мысли выдаёт.

Меня догнала Ксения.

— Я молиться! Грехи замаливать! — сказала, словно претензию предъявила, жена.

— Так-то насилия и не было! — парировал я, крича вслед.

Это она про то, что мы предались плотским утехам утром. Пост же, нельзя, вроде бы как.

— Могут и подраться. Но там князь Дмитрий Пожарский вразумит, коли что, — сказал Акинфий, когда жена удалилась. — Что до османского посла, то арестован, сидит у Захария Ляпунова, добро сидит, по-богатому. Охальник срамную девку даже вызывал до себя из Немецкой слободы.

Вот вроде бы Акишка и сказал слова осуждения, но сам чуть слюни не пустил. Но нужно будет спросить у Ляпунова, что же такого сказал османский посол, как угодил России, что ему такие блага, да ещё и в пост. Наверняка там пирует, что и девку вызвать дозволили.

Да, у нас Немецкая слобода — это рассадник разврата. Но народу нужна и отдушина. Тем более, что, как в Москве, так и в других городах, немцев становится ну очень много. Немало и литвинов, у которых также опыт использовать проституцию имеется. Позволить существовать такому делу в самой Москве никак нельзя, а вот вешать всех собак на немцев, может, тоже нельзя, но на кого ещё? Евреев только в Москве две семьи по моему личному распоряжению, остальные на черте оседлости.

— Можно идти! — сказал Акинфий.

— Выпорю, скотина! Он ещё мне указывать станет, — буркнул я и направился на встречу с иностранными послами.

— Прикажешь, твоё величество, я сам себя выпорю, — не полез в карман за ответом Акишка.

Я лишь улыбнулся. Этот может, он ещё тот извращуга. Нет, я не знаю, как именно у него с женой, надо, кстати, у Ляпунова спросить, но и без сексуальной подоплёки Акинфий вырос сильно отличным от многих людей. Возмутителем спокойствия и вроде бы как фанатично мне преданным. И мне это нравится. А его эксцентричность — часто лишь защитная личина, чтобы и от моего гнева уберечься, да и от наседающих на него со всех сторон просителей отбиться.

В Грановитой палате пылали страсти. Крики я слышал ещё в комнате, где облачался в царское.

— Вы уничтожили христиан в Богемии, — кричал… по голосу Мерик.

Да, несменный и, нельзя не отметить, весьма успешный английский посол. Он мог чувствовать себя в Москве, как дома. У него тут даже семья. Ну, а я замалчиваю информацию, что семья у него есть и в Лондоне.