И вновь стенания и плачь, вновь истерики и здравицы. Москвичи ликовали, а я шёл в потёртом монашеском одеянии, шёл к сцене, на которой стоило мне сыграть свою роль.

— Бунт учинили вы? Не гож я стал вам? Думаете, что легко мне быть помазанником Божьим и опекать вас, детей своих? — кричал я с трибуны.

Приходилось озвучивать свою пламенную речь рваными фразами, так как людей собралось уже не менее десяти тысяч, и слышать меня могли только ближайшие. Потому нашлись крикуны, которые, услышав фразу, выкрикивали её дальше, чтобы все люди поняли, что говорит император, то есть я.

— Что же вы, православные, шёпоту Лукавого поверили? Кто сказал, что я убит? Как поверили вы в это? Почему не пришли к сыну моему, к наследнику, спросить? Стали бить людей. Лях али иной немец, коли работает в России, то наш он, русский. И мы должны убедить принять православие, но не силой, а душой, — продолжал я.

Постепенно речь дошла до патриотичных воззваний, которые сегодня звучали менее пафосно, а даже правильно, уместно.

— В монастырь желаю уйти. Народ, коему я отцом был, неблагодарным сказался, — начиналась манипуляция людским сознанием.

— Прости нас, царь-надёжа, — посыпалась мольба.

Люди плакали. Я сам ощущал их страх, что мои подданные боятся остаться без царя. Я выждал минут десять стенаний и поддался на просьбы людей, сжалился.

— Для вас и для России живу, Богом направляемый, и верить вы должны: что бы ни случилось, всё ведет Отечество наше к лучшему, — сказал я, а к сцене уже поднесли царские регалии.

Меня облачили в царское платье под счастливые крики людей. А после сцена была поднята, и я, уже восседающий на ней на троне, а рядом сидели императрица с сыном, словно летел на Лобное место.

Скоро мы там и оказались, и тут толпы людей стояли на коленях и рыдали. Из Кремля вынесли тело Козьмы Минича Минина, и я склонился над старым другом, искренне пустив слезу.

— Прости, Козьма, начудил, видать, я, — прошептал я и встал решительно, излучая гнев свой.

Народ замолк, установилась тишина, и даже тот, кто плакал или смеялся, смог затушить в себе эмоции и замолчать.

— Не ищите виновных. Буду разбираться самолично и скажу, кто прислал людей, дабы смутить умы ваши и обмануть, что я преставился. Есть предатели, бунтовщики, ещё не со всеми покончено, но я запрещаю вам более вмешиваться. Есть войска, это их забота. Я опосля скажу, кто заплатил за смуту в Москве, — сказал я и резко, насколько позволяли тяжёлые царские одежды, развернулся и пошёл прочь.

Следом направились Ксения и Ваня.

— Скопина и Пожарского ко мне! — приказал я.

Уже была связь с ними, но оба боярина либо боялись предстать передо мной, либо действительно были заняты. Бунтовщики из состава стрельцов заняли три усадьбы в южной части Москвы и пытались отстреливаться. Кроме того, все воинские части, которые не были задействованы с осаде стрельцов и патрулировании улиц, занимались тушением пожаров. Нужно было эту работу координировать.

Слава Богу, что я настаивал на том, чтобы повсеместно были противопожарные места. Колодцы со специальным насосом, который качался сразу четырьмя людьми, а также песок, топор и багор — всё это было в каждом квартале. Учитывая, что было запрещено строить дома, в которых минимум первый этаж не был бы каменным, мощнейшего пожара удалось избежать. Иначе точно Москва сгорела бы дотла.

Я уже несколько понял, как действовали Скопин-Шуйский с Пожарским, и, конечно, выскажу им немало нелестных слов.