Могло ли быть так, что все неприятности, преследующие меня — результат чьего-то недоброго умысла? И все печальные события — не трагическое стечение обстоятельств, а планомерное, продуманное вмешательство в мою судьбу некого злого гения? И если так, то кто бы это мог быть? У кого достаточно власти, связей, а главное, жгучей ненависти к моей персоне? Ведь, если в моих мрачных домыслах есть зерно истины, то на счету моего неизвестного врага уже немало смертей тех, кто имел несчастье войти в моё окружение… Вспомнив восковую бледность личика Марго, покоящейся на её последнем ложе, я невольно скрипнул зубами. А если на её месте окажется Лиза или Катя? Тэйни? Дети?! Тряхнув головой, я попытался избавиться от страшных видений, что роились в моей голове. Кто-то должен ответить за всё! Но кто? Взвинтив себя до крайности, я влетел в приёмную собственного кабинета, сверкая глазамитак, будто приходился родичем самому Громову…

Испуганно отшатнувшись от меня, юный вестовой, на щеках которого пламенел здоровый румянец и едва пробивался первый пушок, дрожащей рукой протянул мне злополучное послание и поспешил ретироваться. Видимо, всерьёз опасался печальной участи гонцов, приносящих дурные вести. Задерживать же его для передачи ответа было делом бессмысленным, поскольку оказалось, что вестовой опередил самого генерала всего на несколько часов. Нетерпеливо сломав сургуч, скреплявший лист бумаги, я развернул его и пробежал глазами по неровным строчкам. Отпустив его, я с неподдельным интересом наблюдал за тем, как лениво он планирует в воздухе, чтобы, достигнув пола, вольготно разлечься у ножки стола, подрагивая загнутыми уголками…

Я увлечённо размышлял об аэродинамических свойствах бумаги, о том, влияет ли на них степень исписанности листа, отличается ли плотность воздуха этого мира от той, что была в моём, попутно изумившись факту, что до сих пор ни разу не удосужился сделать примитивный бумажный самолётик для развлечения детворы… Я даже на полном серьёзе готов был сесть за стол и попытаться изобразить по памяти чертёж Боинга-747 и обосновать математически саму возможность полёта для этой многотонной железной махины! Что угодно, только бы не допускать в голову мысли, связанные со смыслом послания генерала. Я не хочу. Я не готов. Я устал, в конце концов! Отчаянно махнув рукой, я стремительно выбежал из кабинета, пытаясь уговорить себя, что это вовсе не бегство, а лишь короткое отступление, что даст мне время на передышку, и велел подать экипаж…

* * *

— А я гр-рю, не поднимется!..

Иван стукнул кулаком по столу, точнее, вознамерился таким способом выразить всё возмущение наглой ложью собеседника, но промахнулся и едва не приложился собственной челюстью к дубовой поверхности рабочего стола. Я возмутился:

— Да ш-шо б ты понимал, неуч средневековый!..

Потом я постарался призвать к порядку свои глаза, то и дело норовившие съехаться к переносице, но изображение Нарышкина-младшего, в это время пытающегося занять прежнее вертикальное положение, всё равно дрожало, множилось и расплывалось.

— И па-а-днимется, и па-алетит!

— Да любой маг выгр-рит… Вгри… В-вы-го-рит…

Тщательно выговорив по слогам трудное слово, Иван самодовольно ухмыльнулся и погрозил мне пальцем. Я шумно втянул в себя слюну, что блестящей ниточкой потянулась из немеющих губ, и возразил:

— В топку ваших магов! Тур-р-бины — сила!.