|
Но, с другой стороны — измотанный, запарившийся за день парень, с виду довольно неказистый, которого ещё надо раскрутить, чтобы он забыл о работе, который может зажиматься, и от смущения сделаться слишком груб или слишком быстро кончить, не доставив ей никакого удовольствия. Разве он знает её тело так, как знает она сама, её холеное ухоженное тело, которое так здорово отражается в двух зеркалах, которое может чуть изогнуться, вот так, по-кошачьи грациозно и по-кошачьи похотливо, чтобы створки её драгоценной раковины чуть больше отворились пальцу и чтобы наслаждение сделалось полней… Да, после таких трудных дней лучше всего одиночество, когда не нужно ни перед кем притворяться. Или купленный мальчик — чистенький и услужливый, ежедневно проверяемый у врачей. Да, сейчас лучше всего было бы мальчика — можно и не купленного, но совсем юного, для которого все было бы впервые, которому она сперва нежно помогла бы кончить, первый раз в жизни, а потом, мягко упрекнув его, растерянного, что он слишком быстро выстрелил и не сумел доставить удовольствие женщине, воспользовалась бы его стыдом и желанием искупить свою вину, чтобы с заботливой улыбкой начать учить его делать то, что она делает сейчас с собой — он бы мог делать и руками, и языком, и она стала бы нашептывать ему, что, когда он этому научится, то ни одна женщина перед ним не устоит, а потом закричать от восторга, стиснув ногами его голову.
Представив, что её ласкает мальчик пятнадцати-шестнадцати лет, мальчик, которого можно растлить, научить всяким штучкам, полностью подчинить своей воле — а потом, когда он ей надоест, научить зарабатывать деньги приобретенным умением, обслуживая и мужчин, и женщин, пока звероподобный «браток», за время ходок по зонам больше полюбивший свой собственный пол, чем женщин, не растерзает его на какой-нибудь дачке (да, пусть в итоге он будет растерзан, это обязательно!) — она почувствовала совсем прекрасный жар, цветком расцветающий внутри её тела, из бутона, так чутко откликающегося на умелые прикосновения… И в тот момент, когда она начала все быстрей и лихорадочней работать пальцем, забыв обо всем, в приоткрытую дверь ванной скользнула неслышная тень. Она ещё увидела в зеркале очертания вторгшегося незнакомца, но не успела даже вскрикнуть, даже сообразить, что происходит — сильная рука сдавило ей горло, в глазах у неё все поплыло, и она провалилась в туман, сперва розовый, потом багровый, потом черный…
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Едва расставшись с Коревой, Андрей сделал два звонка. Первый Людмиле. — Это я, — сказал он, услышав её голос. — Ты шла за нами? — Да, — ответила она. — Но не до конца. — Почему? — Потому что ваш преследователь отстал. То есть, вернее говоря, намеренно вас бросил, проводив часть пути. И никому вас не передавал. Правда, звонил из своей машины по мобильному. Видно, получил приказ бросить преследование, раз сегодня Корева не одна. Я проехала за ним, когда он свернул с Профсоюзной, и проследила до Арбата. Он оставил машину у дома на улице Рылеева — или как там она сейчас называется, историческим названием? — и вошел в подъезд. Найти его не составит труда. — Кто он такой? Ты хорошо его запомнила? — Еще бы!.. — последовала пауза в две-три секунды. — Ты будешь очень смеяться, но это был чеченец. — Ты уверена? — Вполне. Приятный, кстати, мужик, средних лет. По виду, не из отпетых, — Людмила хмыкнула. — Такие, кстати, часто оказываются самыми опасными. — «Чеченский след»… — пробормотал Андрей, тоном, в котором смешались ирония и досада. — Он самый. А теперь докладывай о своих успехах. |
