— Мы сами не уверены, будто что-то нарыли, — ответил Андрей. — Скорей, мы подрастерялись, вот и ищем сейчас методом тыка.

— И все-таки?..

— Ну, скажем так… — Андрей взял паузу, чтобы ещё раз продумать формулировку. — если бы мы нарыли что-то близкое к истине, то вы бы сразу догадались, что я имею в виду, потому что давно бы об том знали…

— А теперь распутай, — попросил следователь.

— Ну, тут было несколько странных дерганий, когда мы стали копать, и эти дергания были бы вполне объяснимы, если бы в свое время вы сами спустили дело на тормозах, чтобы компенсировать потерю Яманова…

— Что за дергания?

— Да хотя бы вот этот расстрел в кафе.

— Постой… Ведь это ты там был?.. Ну, точно, вот ты в моих бумагах, Андрей Хованцев как самый важный свидетель… Извини, что сразу не сообразил — как-то в рассеянности стал отвечать на твой звонок. Да, кстати, и ты говори мне «ты», к чему церемонии…

— Хорошо, — сказал Андрей. — Так вот, суть в том, что мы с Игорем ни за что не хотели бы навредить…

— А-а, это… — облегченно вздохнул следователь. — Нет, можете не беспокоиться. Яманов был обычным мелким говнецом, и его «юношеская» биография вполне задокументирована органами Казани. Так что не было никакого «засланного казачка».

— Спасибо, — сказал Андрей. — Это все, что мы хотели знать.

— Не за что! — весело откликнулся следователь. — Все бы проблемы так решались, как ваша.

Положив трубку, Андрей задумался. Если Яманов все-таки являлся «засланным казачком», то следователь, говоривший вполне искренне, об этом не знал. Из этого можно сделать вывод, что напрямую Повар на следствие не давил. Впрочем, Повар никогда и ничего не делал напрямую.

Придется рыть дальше… Андрей вздохнул и стал собираться. Ему пора было двигаться в ресторан.

В ресторане ему удалось сесть за свободный столик совсем неподалеку от Людмилы и её спутника, явно подошедших только что. Кибирев Владимир Михайлович, врач-гинеколог, оказался довольно ладно скроенным мужиком роста выше среднего. Если бы его внешность не подпортил слишком крупный нос с тем изломом, который, в зависимости от отношения к человеку, можно называть или «орлиным» или «крючком» — в данном случае, Андрей, разумеется, воспринял его как «крючок» — то он был бы просто красивым. И одет он был довольно модно и дорого: сразу можно было сказать, что он из преуспевающих врачей.

Людмила и Кибирев обсуждали меню. Она улыбалась и, вообще, выглядела раскрепощенной и беззаботной — одна из её масок. Когда она позволяла себе быть самой собой, то держалась довольно прохладно и сухо, а улыбка если и появлялась, то ироническая, почти едкая. С её внешностью ей ничего не стоило сыграть ласковую кошечку и даже овечку. Сейчас её глаза переливчатого цвета, в разном освещении менявшиеся от серо-голубых до цвета морской волны — искрились, достигнув самой густой своей зеленоватой синевы — и, слушая увлеченно говорившего что-то Кибирева, она несколько раз встряхнула головой, чтобы её золотистые волосы свободней рассыпались по плечам.

— Что желаете? — возле Андрея появилась официантка.

— А вы дайте мне, пожалуйста, меню, — сказал Андрей. Тут же мысленно поймал себя на том, что ответил словами Шарапова, и ему захотелось продолжить: «Дайте мне поначалу чашечку кофе… Я у вас долго пробуду, очень долго…» — но такая узнаваемая цитата оказалась бы, конечно, лишней, поэтому Андрей сдержался и не стал шутить.