Тот удивлённо посмотрел на друга — ну что ещё их может задержать?

— Мне кажется… да, я вспоминаю… — задумался дивоярец. — Да, точно, я знаю, что я с этим скверным человеком должен что-то сделать. Но что?

— Давай думай поскорее. — поторопил его Ратмир.

— Ну да! Я вспомнил! Точно! Теперь я точно знаю, что я должен сделать с ним!

— И что же?

— Отдать тебе, мой добрый друг!

Ратмир недоумённо глянул на лысого и безбородого уродца.

— Зачем он мне?

— Вот это мне пока ещё не ясно… Но всё же точно знаю я, что должен подарить его тебе.

Хан снова в сомнении взглянул на карлу, а тот, моргая глазками, смотрел на хана и умильно улыбался.

— И что я должен делать с ним?

Ратмир повертел в руке добычу, перевернул вверх задом, головою вниз. Содрал с него парчовые порточки и с отвращением сказал:

— Фу, Румистэль, он даже не мужчина! На что мне эта дрянь — возьми себе! Чего я буду делать с ним — насажу на палку? Сделаю чучело? Отдам собакам?

— Ратмир, отчего-то моя память меня подводит — вот, право, наваждение! Но всё же поверь мне: я точно знаю, что этот человечек есть тот, кого тебе я должен.

— Мой друг, ты болен. — сочувственно сказал Ратмир. Он бросил карлу на пол, отшвырнул ногой подальше и обнял товарища за плечи. — Хватит, Румистэль, об этом недостойном нашего внимания останке человечьем. Пойдём, поищем Еруслана. Поздравим с освобождением Радмилы, пожелаем счастья…

Они прошли широкими дверями, в которые разве что входить гипербореям, так что и в голову взбрести им не могло, что подлинным хозяином всех этих несметных богатств, просторных зал, затейливых башенок и широких лестниц являлся как раз тот лысый, безбородый, с волосами в ноздрях, который не мужчина…

Нигде они не обнаружили героя, исчезла и Радмила. Надо думать, что Еруслан покинул волшебные чертоги, не взяв оттуда ничего, кроме той пропажи, о которой столько дней кровавыми слезами истекало его сердце.

* * *

Наверно, ветреный читатель мог подумать, что всё уже свершилось: зло наказано, добро восторжествовало. Что всё прекрасно: влюблённые спешат домой. Не тут-то было, други дорогие! А как же наш Фарлаф, сидящий смирно в овраге и ожидающий часа своего триумфа? Ну да — купец Костыля, которого совершенно столько раз миновала страшная погибель! Да-да, тот самый, который любит загребать угли чужими руками! Нынче он Фарлаф, но по характеру всё тот же Костыля.

Вот он сидит-сидит, зад себе наедает, брюхо ростит, щёки салом мажет. И вот настал тот день, о котором Фарлаф думал со страхом и надеждой. Однажды сумка с провиантом не упала сверху, а раздался противный, скрипучий, тонкий голос:

— Собирайся в дорогу, тебя ждёт твоя добыча, а меня ждёт моя месть.

Затрепетав от страха, Фарлаф тем не менее отважно высунулся из оврага и увидел свою благодетельницу — добрую баушку, которая напутствовала его ещё в дороге к царскому дворцу, потом указала на харчевню, где он всего лишился. Теперь она решила возместить ему все неудобства, которые он по её милости имел.

Тут вылез он из своего оврага, надел все те богатые одёжки, которые хранил так тщательно всё это время — откуда взялось всё, не по помнит — и надел поверх измызганной рубахи и нижних портов. Потом увидел, что старуха держит под узду его коня — всё, стало быть, готово — и Фарлаф отважно затолкал в железный шлем свои распухшие от сала щёки. Всё, витязь собрался в поход. Но, отчего-то так ему страшно, что зубы так и играют плясовую.

Ночь тёмна, звёзды дики, ветер воет, прямо стонет — дело к осени идёт.