— Нужно? — вопросительно повторил подеста.

— Нужно сидеть тихо и не мешать ему избавить нас от Марескотти, — спокойно обронил Монтинеро, встретившись взглядом с подеста. — Это наш город и мы должны быть в нём хозяевами. А когда наглая тварь вообразила себя царем и Богом и считает себя неподсудной, — за это по рукам давать надо. Нам с гарнизонными, пока он жив, не поладить.

— Это всё понятно… — подеста почесал кончик носа и прищурился, — но такого ловкача, как этот…

Монтинеро поднял глаза на Корсиньяно. Тот пожевал губами и проронил:

— Такого нам… и в штате иметь не помешало бы.

— Да, он ловкач.

— Я не прочь был бы с ним познакомиться.

— Я тоже, — согласился прокурор, — и это вполне возможно. Убить шавок Марескотти — полдела. Он, естественно, должен уничтожить и Фабио — иначе и затеваться не стоило бы.

— Думаешь, установить наблюдение за палаццо Марескотти?

— Не думаю, с чего бы это мне так думать? — хладнокровно ответил Монтинеро. — Познакомиться с убийцей, конечно, интересно, но куда интереснее и важнее похоронить нашего дорогого Фабио. Наблюдение же может либо спугнуть убийцу, либо, что и того хуже, помешать ему. Убийство Фабио Марескотти будет громким делом, следов и улик будет немало — по ним и вычислим проныру. Сейчас же нужно помочь ему, а не мешать. Жар удобнее всего загребать чужими руками. Обстановочка-то меняется, вы заметили?

— В смысле? — не понял подеста.

— Чезаре уже не опасен… Гарнизон городу скоро может стать обузой, — многозначительно проговорил Лоренцо Монтинеро, — мы дождались. Он застрянет между Сциллой и Харибдой. Либо наш дорогой Фабио падет жертвой ловкача-убийцы, либо… от него избавится хозяин города. Наша задача — устроить так, чтобы мессир Марескотти мог бы выбирать только одну из этих двух возможностей.

— Ты полагаешь, с Борджа покончено?

Монтинеро пожал плечами.

— Дни его сочтены, папашу ему всё равно не воскресить. Папа Юлий мне кажется человеком, привыкшим добиваться своего, а он хочет уничтожить Чезаре. — Прокурор помолчал и твёрдо произнёс, — я поговорю с Квирини. Надо завести часы. Пусть тикают.

Подеста кивнул.

— Это разумно. Но скажи Гаэтано, чтобы он не слишком усердствовал. Опасно перегибать палку.

— Говорить такое его преосвященству излишне, он вполне разумен и умеет лить яд в чужие уши.

— А ты не мог бы все же поразмыслить на досуге об этом ловкаче?

— На досуге — мог бы, — кивнул Монтинеро, — и поразмыслю. Только сомневаюсь, что до смерти мессира Фабио у меня будет досуг.

Подеста смерил его взглядом, но ничего не сказал. Зато Монтинеро неожиданно спросил:

— Вы как-то обронили, что хотели бы пристроить дочерей. Сколько дадите за Катариной? Мне говорили — шестьсот дукатов?

Корсиньяно смерил его долгим взглядом.

— В зятья набиваешься? Так я, сам знаешь, из казны не ворую. Больше шестисот не наскребу. Но я видел, как ты вокруг моей девки вертишься и спросил о тебе. Говорит, не по душе ты ей, хоть и в толк не возьму, почему.

Прокурор пренебрежительно отмахнулся.

— Девичьи слова — мыльные пузыри.

Подеста развёл руками.

— Принуждать девку насильно я не стану. Уломаешь — бери.

— Угу, — кивнул Монтинеро и сообщил, что должен отлучиться по делу.

Расставшись с подеста, прокурор направился в город, остановился у колокольни, любезно поприветствовал звонаря церкви Сан-Доминико, синьора Бруно Кьянчано, после чего поспешил свернуть на улочку Сан-Джованни, в городскую баню, откуда вышел расфранченным и благоухающим кипрским мылом.