А чувствовал себя министр очень плохо.

«Все присутствующие обратили внимание на состояние Дмитрия Федоровича, — рассказывал заместитель начальника Главного политического управления генерал-полковник Борис Павлович Уткин. — Он был менее энергичен, чем прежде, плохо выглядел. Отнесли это к озабоченности предстоящим совещанием. Между тем объяснялось это другим — болезнью».

На другой день Устинов должен был произнести большую речь. Министру советовали выступить коротко, а основной доклад поручить первому заму — маршалу Сергею Леонидовичу Соколову. Устинов не соглашался. Начальник Центрального военно-медицинского управления Федор Иванович Коротков распорядился сделать ему какие-то уколы. И он вышел на трибуну.

Минут тридцать Устинов говорил нормально. За его спиной офицер Генштаба по ходу доклада демонстрировал те или иные таблицы, карты, схемы. А потом Устинов побледнел, стал ошибаться, как-то странно запинаться. Все поняли: с министром что-то неладное. Казалось, он сейчас упадет. Его помощник генерал Игорь Вячеславович Илларионов — к президиуму:

— Не видите, что ли? Он сейчас свалится.

Когда Устинов опять запнулся, Соколов подошел к министру:

— Дмитрий Федорович, пора нам перерыв сделать.

Устинов пытался еще что-то говорить, но помощник взял его под руку и помог сесть. После двадцатиминутного перерыва на трибуну поднялся маршал Соколов:

— Министр обороны поручил мне дочитать его доклад.

Вызвали врачей. Чазов забрал Дмитрия Федоровича к себе в Центральную клиническую больницу, откуда тот уже не выйдет. Хотя поначалу ничто не предвещало трагического исхода.

Устинов был заводным и веселым человеком, отличался таким жизнелюбием, что его трудно было выбить из колеи. Обладал фантастической работоспособностью и, казалось, отменным здоровьем. Однако он перенес болезнь и смерть жены, что сильно на него подействовало. Болел сам, и серьезно: две операции по поводу злокачественной опухоли, инфаркт миокарда, урологическую операцию. Он продолжал работать в прежнем бешеном темпе, не давая пощады ни себе, ни другим. Надорвался, и страна надорвалась вместе с ним.

Из больницы он позвонил своему первому заместителю в Министерстве обороны маршалу Василию Ивановичу Петрову. Голос был слабый, и Петров не сразу понял, кто с ним говорит.

Устинов огорченно произнес:

— Вы меня не узнаёте.

Вот теперь маршал сообразил, что звонит министр:

— Петров, слушаю вас.

— Я должен был лететь во Вьетнам на празднование сорокалетия их армии, — сказал Устинов, — врачи не разрешают. С моей группой летите вы! Вопрос согласован с Ле Зуаном и Константином Устиновичем Черненко.

— Я постараюсь с честью эту задачу выполнить, срыва не будет, — обещал маршал Петров и поинтересовался: — Как у вас дела, Дмитрий Федорович?

— Воспалились легкие, но эту болезнь я преодолею, — ответил тот тихо.

«Перед заседанием политбюро, — записал в дневнике председатель Совета министров России Виталий Воротников, — Черненко информировал, что Устинов несколько дней в больнице. Наступило резкое ухудшение. (А я не знал, что с ним. Рак? Неизвестно.) Все посочувствовали — надо надеяться. Состояние здоровья, особенно руководителей страны, тайна за семью печатями, никакой информации не получишь. Каждый имел в поликлинике определенный код (номер истории болезни). Под этот код шли все процедуры, лекарства. Кто и когда завел такой порядок?»

Устинова положили на третьем этаже в Центральной клинической больнице, где в люксе на четвертом этаже обосновался тяжело больной генеральный секретарь. Черненко периодически укладывался на больничную койку. Немного подлечат, он выйдет.

Огорченный Константин Устинович пошел навестить Дмитрия Федоровича: что же он там расхворался? Устинов, лежа на больничной койке, утешал генсека:

— Держись, Костя! Ну, ты давай, не поддавайся.