В самую минуту моего душевного страдания до моего слуха долетел веселый детский смех, доносившийся из двора дома Габриелы. Я тихо прошел в старый отцовский сарай и через щель в его стене взглянул на зеленеющую лужайку возле её дома.

По ней, гоняясь за вислоухим псом, бегал мальчишка лет шести, одетый в традиционные кожаные шорты. Он, то догонял, то убегал от рыжего спаниеля, при этом весело и счастливо смеялся и радовался.

Еще больше на моей душе стали «скрести кошки». Я, вспомнив Марию, вспомнив своего сына, вдруг испытал такой шок, что не удержался на ногах и упал на пыльный пол сарая. Всё, словно в калейдоскопе закрутилось вокруг меня и я в отчаянии, обхватив свою голову руками, стал кататься по полу. Я никогда раньше не испытывал такой душевной боли, которая сжала мое сердце. Чувство радости и счастья благополучного возвращения домой сменилось для меня невиданными страданиями. В груди, словно жег нестерпимый огонь, и я, лежа на полу, выл, выл от этого жгущего душу огня и бился в страшных конвульсиях и припадках.

В одно мгновение перед моими глазами пролетели почти десять лет. Лица погибших друзей сменялись лицами убитых мной русских. Они, тронутые тлением, как-то неестественно хохотали мне в лицо и своими костлявыми руками старались задушить меня. Перед моими глазами всплывали горы замерзших трупов коричневого и синего цвета. Их околевшие от мороза руки тоже тянулись ко мне, стараясь затянуть меня в свою преисподнюю.

Что тогда произошло со мной, я не помнил. Очнулся я только в своей комнате и первое, что я увидел, это было постаревшее лицо моей матери. Я лежал на спине с широко открытыми глазами и ощущал всем своим телом, всем своим существом, что эта проклятая война никак не хочет покидать меня. Голова кружилась, и в этой страшной круговерти на меня вновь и вновь пикировали русские бомбардировщики, медленно отделяющие от своих тел огромные бомбы. Я видел и слышал, как она, пронзительно воя своими стабилизаторами, летит точно на меня, стараясь всей своей массой загнать меня в русскую землю. Уже на подлете ко мне бомба превращалась в лицо русского разведчика, который отрывал куски мяса от глотки Мартина и с окровавленным лицом улыбался мне, пожирая его. Густая кровь стекала с его открытого рта, и он смеялся, смеялся и смеялся мне в лицо своей окровавленной улыбкой.

Сколько продолжалось мое противоборство с этой душевной болью, я тогда не знал, но когда все это закончилось, я наконец-то открыл глаза.

Седая испуганная мать стояла с Габриелой рядом с моей кроватью и смотрела на меня глазами полными слез и нечеловеческого страха. Её белые волосы торчали из-под платка, который я подарил ей тогда, когда был дома в отпуске. Я тогда не знал, что это было, но после подобного нервного шока мое тело и мое больное сознание, как бы заново родились. Окончательно придя в себя, я полной грудью вдохнул воздух родного дома и впервые сказал:

— Здравствуй, мама, я все же вернулся с этой проклятой войны!

От этих слов, сказанных мной, она заплакала и, присев рядом с кроватью, стала целовать меня в лоб и щеки. Я же лежал неподвижно и смотрел, смотрел в потолок, стараясь его белизной забелить свою воспаленную память. Мне больше не хотелось возвращаться в прошлое время, и я старался всеми силами вычеркнуть его из своего воспаленного сознания.

— Здравствуй, Крис, — сказала мне Габриэла, видя, что я перевел на неё свой взгляд, — С возвращением тебя, мой любимый!

— Что это со мной было? — спросил я, окончательно оклемавшись.

— Это, сынок, был нервный шок. Ты целую неделю пробыл без сознания.

— Мама, мама, я очень хочу теплого молока! — сказал я, вспоминая, как Мария угощала меня им в минуты моей физической слабости.

Мать мгновенно ушла за молоком, а Габи, подвинув ко мне стул, присела рядом. Она держала меня за руку и гладила её, как бы успокаивая.