В ту минуту мне стало очень стыдно, стыдно за то, что мы ничего не сделали, чтобы остановить тогда это безумие. Мне стало стыдно, что я бросил свою любовь и не мог ни защитить её, ни отстоять. Сейчас я отдал бы все, чтобы ради неё оказаться там, в том старом сарае. Вспомнив об этом, вспомнив о долге, уже через пару дней я пошел на поправку.

С этой мыслью я и выписался из больницы. Уже на следующий день я был на заводе и словно одержимый этой идеей, своими руками ваял до глубины души любимый образ. Я, отключившись от реального мира, с головой ушел в прошлое и в памяти своей восстановил тот миг и те минуты, когда я был действительно счастлив. Руки мои скользили по мягкой теплой глине, словно по телу моей Марии, придавая ей её настоящий божественный облик, воплощенный в керамику.

Впервые за все время работы на заводе я вложил в эту статуэтку столько своей души, что все работники завода были просто поражены. Статуэтка Марии стояла в мастерской в своем непревзойденном великолепии, словно ожившая Сикстинская мадонна. Она словно великое творение Рафаэля спустилась с холста и обрела плоть. Казалось, что если в тот момент вдохнуть в неё душу, она оживет и, улыбнувшись, скажет: " Здравствуй, Кристиан!!!»

Уже на последнем этапе после обжига, когда раскаленный фарфор, нагретый до тысячи градусов, отдавал свое тепло, её лицо осветилось в жерле печи, словно это был воистину святой дух. Я не мог даже и представить, сколько тепла, сколько души и нежности будет хранить в себе это фарфоровое изваяние моей настоящей любви.

Оставшись наедине с ней, я как бы заново вернулся в свою молодость и, обняв еще теплую статуэтку, заплакал. Картинками какого-то страшного старого фильма пролетела вся моя жизнь, и я в своей памяти вновь оказался в далекой и заснеженной России.

Каждый день до приезда русского офицера я, словно влюбленный, гладил образ Марии, мечтая о том, что он однажды оживет. Я разговаривал с ней, словно с живой, и я чувствовал и знал, что она отвечает мне. Порой мне казалось, что я сошел с ума, насколько явно и отчетливо я слышал голос своей славянской возлюбленной.

В один из дней я заложил в заводскую бухгалтерию за русского майора остаток суммы за эту статую и, выкупив её, забрал к себе домой. Я тогда старался ничего никому не объяснять, ведь это была настоящая тайна, тайна моей единственной любви. Мне хотелось тогда от всей души, от всего сердца, подарить этот образ моей святой Марии моему сыну, но и видеть на его лице простую сыновью благодарность. Я хотел, чтобы он все же знал, что я его отец. Я хотел этого и никак не мог смириться со своими чувствами.

В точно назначенное время на заводе вновь появился этот русский офицер. Каково же было его удивление, когда директор завода вернул ему залог и, дав мой адрес, отправил ко мне.

Я каждый день, каждый прожитый мной день, ждал, я ждал приезда своего сына, выскакивая на улицу на любой звук. Вот и в этот день я, услышав скрип тормозов русской военной машины, вышел на улицу, опираясь на свою трость, приветствуя майора. Майор с улыбкой шел мне навстречу и в этот момент я окончательно понял, что это был мой, мой сын. Его лицо, его глаза вдруг напомнили мне самого себя, и это уже был неоспоримый факт нашего родства. Он был очень похож на меня того, когда я в те суровые годы оказался в России.

— А, камрад, guten tag! — сказал он мне по-немецки и пожал руку. — Я хотел бы забрать свой заказ, гер Кристиан.

— Ваш заказ готов. Проходите в мой дом, — пригласил я его, ища хоть какой-то повод для задушевного разговора.

Офицер отказываться не стал, а одобрительно кивнул своей головой и прошел в дом. Естественно, что немецкое жилище у него вызвало огромный интерес и он, словно изучая дом, стал вращать головой.