— Спасибо, что ты пришла, — говорю я и беру ее за руку.

   — Спасибо, что ты мне написала, — произносит она. — После стольких лет я думала, что ты не захочешь меня видеть.

   — Ты моя сестра, — отвечаю я.

   — Да, — говорит Микаэла. — А ты моя.

   Микаэла и я. Не раз мы отдалялись, но всегда снова находили путь друг к другу.

   — Есть так много всякого, о чем мы никогда не говорили, — признаюсь я. — Почему?

   — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Микаэла, бросая на меня неуверенный взгляд.

   — Маму, например, — отвечаю я. — Я много думала о нашем детстве. Что мы жили совершенно по-разному.

   Микаэла берет графин, стоящий на столике у дивана, наливает воды в пластиковый стаканчик. Отпив глоток, снова смотрит на меня.

   — Мне хотелось бы, чтобы мы снова стали такими, как когда-то, — продолжаю я. — Когда мы были заодно против всего мира. Как все было до того, как рухнуло.

   — Теперь мы уже не можем это изменить, — говорит она. — Не так ли? Поэтому я так обрадовалась тому, что ты хочешь встретиться со мной после того, как столько лет не желала обо мне знать.

   — Что ты хочешь сказать? — удивляюсь я. — Ты уже второй раз это повторяешь.

   — Я же писала тебе, — Микаэла морщит лоб. — Но все письма вернулись невскрытые.

   Никаких писем от нее я не получала. Впрочем, это не первый случай, когда охранники допустили небрежность или просто забыли раздать почту. Таких историй я много слышала от других, кто пострадал подобным образом. Так легко можно наказать заключенного за плохое поведение или просто подгадить тому, кого они не любят.

   Если бы я умерла, мы с сестрой никогда бы это не выяснили. Голос почти изменяет мне, когда я говорю, что никогда не желала прерывать с ней общения — никогда в жизни. Ия должна была бы догадаться, что она испытывает те же чувства.

   Больше мы не говорим о маме, а о папе Микаэла рассказывает только то, что у него случаются иногда хорошие дни, но довольно редко. После этого мы говорим о всяких пустяках.

   Перед тем как уйти, Микаэла обещает, что придет снова. После ее ухода я сижу одна в комнате для посещений, совершенно измотанная от необходимости пробираться на ощупь среди предательских мелей и скал, скрывающихся под спокойной гладью. Воздух отяжелел от невысказанных и не получивших ответа вопросов, которые носит в себе моя сестра. Мы обе избегали упоминать, почему наша встреча происходит в самом суровом женском исправительном учреждении страны, боясь мучительного разговора о Симоне —о том, виновата ли я в смерти мужа. Обо всем, что произошло в ту ночь, и о том, что я делала после его смерти — из-за чего и производила впечатление виновной.

   Я отчетливо вижу их перед собой. Красные полосы, танцующие в воде, словно туман.

   Я терла ткань платья под ледяной струей в раковине в гостевом домике, выжимала и снова терла, прополаскивала, но кровь все не кончалась. Она проступала вновь и вновь, и в конце концов у меня стали отниматься руки.

   Запах крови заполнил собой все, я склонилась над унитазом, и меня вырвало. Бросив платье в душ, я прополоскала рот водой с зубной пастой.