Кэти категорически отказывается.

   — Ты не понимаешь, — произносит она. — Я не хочу показываться в таком виде. Не хочу, чтобы меня запомнили такой.

   Дрожащей рукой она указывает на свое кресло с электроприводом. Когда она не спит, предпочитает сидеть в нем, потому что очень боится потерять равновесие и упасть.

   — Ты рассуждаешь нелогично, — произносит Хенри тем требовательным тоном, на который обычно переходит, когда мама говорит «нет». — Ты ведь всегда обожала подобные инициативы.

   — Это ты их любишь, потому что они приносят тебе доходы, — шипит в ответ Кэти.

   — Ты несправедлива, — отвечает он, ничуть не рассердившись. — Тем самым ты можешь помочь другим. Ведь ты всегда считала, что это важно. А твои фанаты поймут, почему ты так долго не появлялась. Линда, уговори маму.

   — Мне плевать, поймут они или не поймут. Мне не нужно ничье сочувствие. Прекрасно обойдусь без этого. Пожалеть себя я и сама могу.

   На это Хенри бормочет, что она совершено права — в этом деле она преуспела больше, чем кто-либо другой. Потом он уходит. Но никакие слова — ни его, ни мои, ни кого-то другого — не могут убедить маму изменить свое решение.* * *

   Гала-концерт она конечно же все равно провела. Хенри оказался прав, она не могла упустить шанс снова показаться на публике. Я участвовала в подготовке, помогала, чтобы она могла чувствовать себя уверенно. В вечер представления я помогла ей подняться на сцену, и она прекрасно справилась без кресла, и никаких неприятностей не произошло. Стоя за кулисами, я видела, как она в последний раз сияет в свете прожекторов. А когда я вышла на сцену, чтобы исполнить вместе с ней наш номер, мы обе утонули в потоке света и сияния, окружавшего нас. Это воспоминание навсегда врезалось мне в память, я никогда его не забуду.

   Но я помню и то, что сказала мама, прежде чем принять решение.

   — Ты понимаешь, что я чувствую, Линда? — сказала она. — Это не я. Но если меня увидят такой, инвалидом, прикованным к креслу, то я такойстану.После этого я уже не Кэти. Я хочу, чтобы они запомнили ее — ту женщину, которой я когда-то была.

   Только теперь я понимаю, что она чувствовала в тот момент.

   Если никто, даже моя сестра, не видит во мне ту Линду Андерсон, которой я когда-то была, которой, собственно, и являюсь — то, может быть, я уже перестала ею быть? Недостаточно того, что я сама в себе уверена, всегда будет существовать кто-то, кто считает меня кем-то другим. Убийцей, осужденным на пожизненный срок. Монстром. Вероятно,я так и не смогла выбраться из той черной дыры, в которую меня засосало, когда умерла мама. Стала чужой даже для самой себя.

   Я ломаю голову, что будет со мной, когда Адриана исчезнет. Может быть, тогда угаснут последние остатки меня? В этой мысли есть нечто привлекательное. Есть вещи похуже смерти — например, жить так, как я живу теперь.

   Просыпаюсь я рано и уже стою наготове, когда отпирают дверь. Завтракаю в столовой и тренируюсь до самого обеда. Во второй половине дня все лето я бегаю вдоль забора вокруг прогулочного дворика, в любую погоду, невзирая на дождь и палящее солнце. Вечера провожу за тренировками в камере. Когда наступает время запирать двери, я ужесижу на кровати и жду.

   Осень ветреная и темная, и, когда с деревьев начинают осыпаться первые листья, Адриана засыпает навсегда. Приходит зима, долгая и холодная, за пределами прогулочного дворика собираются блестящие белые сугробы. Свое сорокалетие я провожу в камере одна, вспоминая, как ела дорогие шоколадные конфеты, сидя на кровати в камере Адрианы.