Во время этой беседы ее напарник куда-то исчез. Через какое-то время я замечаю его на противоположном конце стадиона направляющим людской поток к ближайшим ярусам кресел. Большинство собравшихся заняло самый нижний уровень, и именно здесь беспокойство ощущается сильнее всего. Оно почти осязаемо. Некоторые из присутствующих, впав в истерику, протискиваются сквозь наплывающую толпу, создавая панический встречный поток. Другие, зажмурившись, стоят на коленях и горячо молятся. Какая-то пергидрольная блондинка в розовом халате вскарабкалась на гигантскую колонку и, беззвучно шевеля губами, — не то сбивчиво, торопливо молится, не то произносит многоэтажное ругательство. В руках у нее сверток, который она держит высоко над головой, словно умоляя о чем-то неряшливые, похожие на цветную капусту тучи, вереницей наплывающие на горизонт. «Триш! Слезай, дура!» — кричит ей муж, но он мог бы с таким же успехом говорить с ней по-китайски.

— Где Бетани? — спрашиваю я у охранницы.

— О ней позаботятся.

— Она хочет видеть отца! Для этого мы и приехали!

— Не волнуйтесь, — говорит она. — Она уже на пути к нему.

Мы с физиком обмениваемся тоскливыми взглядами. Никогда еще я не ощущала свое бессилие так остро, как сейчас.

— Добро пожаловать!

Провожаемый светом прожектора, к краю сцены подскакивает молодой, энергичный проповедник и, воздев руки, застывает. Подсвеченная сзади, его светловолосая голова окружена ореолом. За спиной проповедника расстилается непроглядная тьма.

— Мы стоим на пороге сурового испытания, подобных которому еще не было за всю историю нашей нации. — Его голос искажается эхом, звучит странно и глухо. — И наши старейшины, и Библия сходятся в том, что мы подошли к последним временам.

В толпе раздается несколько радостных возгласов и громких хлопков. К ботинку оратора прилип белый лепесток лилии. Смотрю на него, и почему-то к глазам подступают слезы. Воображение рисует мне огромные оранжереи, в которых вынудили распуститься эти цветы, ряды лотков, слепящий искусственный свет, такой яркий, что персонал не снимает темных очков. Люди с источниками пропитания, страстями, машинами, спортивными костюмами, аллергиями, возлюбленными, детьми, любимыми марками хлопьев.

— Так пусть же на них снизойдет благодать! Пусть они придут к Богу! В том-то и весь смысл вознесения! В спасении! В искуплении! И я искренне в это верю. А вы — верите?

По рядам пробегает волна одобрения: кто-то свистит, кто-то улюлюкает, кто-то кричит «аллилуйя!». Мне в душу закрадывается подозрение — а вдруг они правы? Краем уха слышу крики женщины в розовом, которая, словно дар, протягивает небу свой бесформенный сверток, наклоняет его, и я вдруг вижу, что это младенец.

За нашими спинами по рядам бежит шепоток. «Убийца… дьявол… начало великой скорби». Как и я, физик всматривается в лица, надеясь обнаружить Бетани. Ее по-прежнему нигде не видно. Пожимаю его ладонь. Наши взгляды встречаются, и между нами искрой пробегает нечто глубокое и сокровенное — чувство, в котором нет никаких сомнений; знание, которое в других обстоятельствах заставило бы мое сердце сжаться не от боли, а от восторга. «Куандо те тенго, вида, куанто те кьеро…»

Но мы обречены.

Во время лекции, которую прочитали мне Кристин и Хэриш Модак в норфолкском доме, раскладывая по полочкам механизм внезапной климатической катастрофы, все это звучало слишком отвлеченно и страха не внушало. Теперь же это знание оживает. Тот, первый толчок, от которого рухнула «Погребенная надежда», породит новые конвульсии.