— Разрешите представить вам научного сотрудника Кюльванда, он с большим интересом рассматривал ваши картины.

— Так ведь мы старые знакомые, — сказала Марре.

Таавет старался подавить внутреннюю дрожь, старался казаться спокойным, старался… и чувствовал, как горят его лицо и уши, он сделал над собой прямо-таки нечеловеческое усилие, чтобы пожать Марре руку, поздравить, сказать несколько скупых слов, но ощутил затылком изучающий, удивленный, подозрительный и, возможно, даже насмешливый взгляд редактора.

— Мне очень приятно, — сказала Марре, и внезапно возникло странное напряженное молчание. Таавету следовало бы нарушить его, сказать какой-нибудь комплимент, сказать все равно что, но в его голове пульсировала одна-единственная мысль — он смешон, смешон… Ему хотелось ринуться прочь отсюда, сбежать с лестницы, бежать по улицам, на вокзал, но это вызвало бы еще больший смех, и тут он понял: сейчас, сию минуту, в присутствии редактора и этой рыжеволосой женщины, он во всеуслышание попросит Марре стать его женой… — Как вы оказались в нашем городе? — услышал он сквозь гул своих мыслей мягкий голос Марре.

— Знаете, со мной произошла глупейшая история… — как автомат ответил Таавет и осекся: бессмысленно, просто глупо было бы начинать врать. Он уже готов был сказать, что ехал к Марре в гости, готов был сказать… Но неожиданно редактор, словно гид или переводчик, принялся объяснять, что родственники Таавета укатили куда-то на свадьбу и… Из охапки выпал цветок. Таавет нагнулся, чтобы поднять его, пальцы коснулись твердого, слегка влажного стебля гвоздики, и он заметил, что на одном чулке у Марре побежала дорожка, правда, маленькая, длиной всего в два пальца, так что никто другой этого порванного чулка, конечно, не заметит, и когда он сунул гвоздику к остальным цветам, Марре сказала, что, очевидно, вечером они еще встретятся.

— Непременно, — отозвался редактор. Репортер помахал им, когда они спускались по лестнице, Таавет подумал, что еще немного, и, возможно, впервые в жизни преодолев страх показаться смешным, он, в присутствии незнакомых людей, признался бы Марре в своих чувствах.

зарисовка с главной улицы: хороший человек, который играет для своих сограждан на каннеле — как относиться к телевизору (размышления, заметки, мнения) — еще несколько зарисовок, или чем может гордиться город — практические советы тем, кто создает свой дом — Штирлиц любовной войны — почему порой на четырнадцатом этаже убивают животных.

— И так, выяснилось, что мне придется проторчать в этом городе еще и понедельник, — ворчливо произнес репортер, когда они стояли между колонн Дома культуры и смотрели на желтовато-оранжевое солнце.

— Да-да, — усмехнулся редактор, — вряд ли и Кюльванду удастся раньше завтрашнего вечера встретиться со своими родственниками, у них, поди, похмелье после свадьбы.

Сейчас он спросит про Марре, подумал Таавет, предчувствуя недоброе, эти два интригана только и ищут, как бы поддеть кого, и внезапно ему показалось, что картины, которые он видел в выставочном зале, не так уж и походили на картины Руммеля.

— Кстати, — через некоторое время сказал редактор, — выяснилось, что Кюльванд и Вярихейн старые знакомые.

— Да, — старательно, пожалуй, даже слишком старательно, принялся объяснять Таавет, — мы познакомились с ней осенью, в творческом лагере молодежи.

— Вероятно, именно там начался и маленький роман, — добродушно сострил репортер, однако Таавет усмотрел в его словах скрытую насмешку. Он был уверен, что этот человек тотчас начнет рассказывать, что у Таавета на одеяле лежал открытый на определенной странице молодежный журнал, и сейчас подыскивает подходящие язвительные слова, чтобы облечь в них свое утреннее наблюдение; он подумал: а что, если закатить репортеру оплеуху… — Не понимаю, почему на открытии выставки не предложили шампанского, в столице в последнее время вошло в обычай отмечать подобное мероприятие шампанским, — сказал репортер.