— Ты закончил? — задето спросил репортер.

— Да, закончил, — спокойно ответил редактор, закурил и с насмешливо-воинственной улыбкой уселся на скамейку.

— Послушай, дружище, по-моему, первейшей задачей телевидения как раз и является создать миф, который сообщением о какой-нибудь важной идее, благородной мысли или захватывающем примере проник бы во все те дома, где люди проводят вечера перед голубым экраном телевизора.

— И затем скормить им эту информацию вместе с развлекательной программой, — желчно заметил редактор.

— Что ж, бывает и так, если это кажется необходимым.

— Миленько, ничего не скажешь, могу себе представить этого твоего жаждущего информации зрителя-слушателя. Он приходит с работы, садится в кресло в своем доме — своей надежной обители, пьет пиво, курит, глодает куриную ножку, возможно, лежит в постели или на диване и все это время слышит и видит готовый образец, для восприятия которого ему не требуется ни малейших умственных усилий. Ничего иного он и не ждет от этого образца, кроме развлекательности. Именно потому он и приобрел телевизор, что на каждой программе и каждой передаче лежит печать этой развлекательности. Все, что сходит с телеэкрана, воспринимается им лишь как возможность эффективно и с комфортом убить время. Информация теряет цену, отношение зрителя-слушателя к телевизору девальвирует ее.

— Здесь дело вовсе не в телевидении, а в зрителе, — пылко воскликнул репортер.

— Все зависит, разумеется, от того, кого здесь называть яйцом, а кого курицей, — рассмеялся редактор. — Боюсь, что в век телевидения именно телевизор взял на себя роль яйца, из которого могут вылупиться славные телекурочки.

— Послушай, Вяли, по-моему, мы говорим о разных вещах, — сказал репортер усталым голосом, — ты хочешь видеть в зрителе лишь стереотипного телеманьяка… но все же…

— Кажется, полгода тому назад ты рассказывал о своей серии «Преступность среди молодежи», — резко прервал его редактор. — Я помню, с каким жаром ты строил грандиозные планы, как из передачи в передачу твоя профилактическая веревка будет все туже и туже стягиваться вокруг преступной молодежи, пока наконец не наступит благословенное время, когда никто из них просто уже не захочет воровать, драться, безобразничать… Но я помню и то, как в нашем городе повсюду только и было разговоров, что о том или ином совершенном преступлении, и сколько лет влепили какому-нибудь парню, и чей ребенок какие учинил безобразия, и должен сказать, что те драчуны нашего города, кто попали в твою передачу, стали чуть ли не звездами экрана…

Репортер, который все время стоял перед редактором, опустился с подавленным видом на скамейку. Таавет понял, что беднягу грубо задели за живое, однако не испытывал к нему сочувствия. Репортер долгое время сидел молча, а потом заговорил:

— Возможно, ты кое в чем прав, в самом деле, вместо того, чтобы всадить мне нож в спину, ко мне, почтительно здороваясь и радостно улыбаясь, подошел парень, которому я накануне задал жару в своей передаче… А серию мы прекратили именно по тем причинам, на которые ты намекал, но мы сделали скрытой камерой передачу из приемной косметического кабинета, где пустили в эфир получасовую радиорубрику «Что случилось», которую смонтировали из происшествий, имевших место в течение нескольких недель. Вы бы только видели эти лица, когда пошла пятнадцатая минута, — никто из этих людей не слышал в своей жизни столько сенсационной информации зараз, на их лицах было написано блаженство, некоторые ушли сразу по истечении получаса, покинув свою очередь, им необходимо было поделиться переполнявшими их впечатлениями со знакомыми.