«Подожди меня на улице, — поспешно произнес Эдвин, — пойду скажу им, что я тоже не люблю бани».

В городе таяло, еще несколько дней тому назад казавшийся гладким и нетронутым снег внезапно стал рыхлым, земля была как болото: хлюпала, ноги увязали в грязной жиже. Промозглая сырость проникала в тело и вызывала озноб. Марре не знала, что предпринять, из-за нее поэт остался без уютного вечера в бане, а погода не очень-то благоприятствовала прогулке, но Марре не решалась, она просто не могла сказать: «Послушай, пойдем ко мне». Но тем не менее они шли по направлению к ее дому, Вереск был задумчив, от его недавней веселости как будто не осталось и следа. «Вот здесь я живу», — пришлось наконец сказать Марре. Они остановились у калитки, в голову пришла странная мысль — сейчас она поблагодарит поэта за то, что он проводил ее домой, Вереск ответит — не стоит благодарности, и они расстанутся.

«Пойдем, я покажу тебе свои картины», — сказала она, поскольку они уже долгое время стояли молча. «Какие картины?» — удивленно спросил поэт. «Я иногда рисую», — ответила Марре.

Дальше все было как в сказке. Эдвин снова был прежним Эдвином, только намного лучше, веселее, милее. Марре еще ни разу не проводила ночь в объятиях мужчины, теперь же рядом с ней лежал Эдвин, который любил ее, любил… Марре хотелось сделать для него все, что было в ее силах, освободить поэта от неурядиц в семейной жизни, от необходимости проводить все дни с женой, которую он больше не любит, жертвовать своей жизнью и счастьем ради жены, которая не понимает мук творчества своего мужа… Она ненавидела эту женщину, которую никогда не встречала и имени которой не знала, женщину, которая допускает, чтобы прекрасный человек рядом с ней был одинок и несчастен, женщину, в которой нет ни капли нежности… Она ласково дотронулась пальцами до груди поэта, легко коснулась губами его бороды и губ, нежно прижалась к нему, отдавая ему тепло своего тела, раскрывая всю себя, и мир — в который уже раз — стал щемяще прекрасным. Она чувствовала, что больше не в силах вынести такого счастья, ногти ее впились в кожу поэта, и какой-то первобытный крик замер на ее губах, превратившись в страстные слова: «Ты мой!»

Было раннее утро, когда Марре встала, чтобы отдернуть занавески: пусть в комнате сегодня будет светло. Она с ликованием подумала, какой восхитительный день ожидает их впереди, встала перед диваном на колени, склонилась над поэтом, чтобы изучить каждую складочку, каждую черточку дорогого ей лица. «Это счастье, счастье…» — шептала она.

Эдвин открыл глаза, на какой-то миг в них отразилось недоумение, затем быстро привстал, так, что они чуть не стукнулись лбами. «Который час? — спросил он, и Марре сказала. — Бог мой, через четверть часа отходит поезд, а я должен еще заскочить в отель». Эдвин стал искать свою одежду и тут заметил у себя на теле царапины от ногтей и беспомощно откинулся на диван. «Что ты наделала! — в отчаянии воскликнул он, схватился руками за голову и какое-то время оставался неподвижен. Затем изобразил на своем лице подобие улыбки: — Скажи, как мне побыстрее добраться отсюда до центра? — Марре объяснила и в свою очередь спросила, почему Эдвину обязательно надо ехать этим поездом, ведь можно же и вечерним. — Ты не представляешь, до чего ревнива моя жена», — вздохнул он.

«Но вы же…» — Марре ничего не понимала.

«Да, конечно, — поспешно произнес Вереск, — но… я просто не хочу причинять ей боль…»

Он не хочет причинять ей боль, он не хочет причинять ей боль, он не хочет причинять ей боль… повторяла Марре, когда Вереск ушел.