— Да, — отвечает Леопольд. — Это я. — Тон у мужчины деловой, похоже, он умеет разговаривать с людьми (распоряжаться ими?), и это настораживает Леопольда, от такого гостя ничего хорошего не жди.

— Так вы и есть художник. — Это не вопрос, а констатация, но тем не менее Леопольд согласно кивает. — Нам нужна картина, для подарка… — говорит мужчина и, не закончив фразы, вопросительно смотрит на Леопольда. Леопольд приглашает его войти, сам идет впереди, представляя себе, как гость, идущий следом, воротит нос, и в то же самое время испытывая волнение — как-никак покупатель. Леопольду следовало бы вести себя так, словно продажа картин дело для него обычное (до сих пор у него купили всего три картины), однако он понимает, что едва ли у него это получится, все равно ему не скрыть будет своей беспомощности, тревоги, неумения заключить сделку.

Гость останавливается посреди ателье и внимательно оглядывается по сторонам. Надо бы из вежливости что-то сказать, думает Леопольд и извиняется за то, что в комнате царит такой беспорядок: это потому, что сегодня он относит свои работы на весеннюю выставку. Лицо гостя остается невозмутимым, он просто стоит посреди комнаты и ждет. Леопольду, когда он ставит картины поменьше в ряд у стены, внезапно хочется узнать, как вообще мужчине пришло в голову купить картину именно у него. Очевидно, кто-то посоветовал (Антон? Астрид?) и, значит, у него сложилось какое-то представление о работах Леопольда. Леопольду бы спросить об этом мужчину, но он молчит, закуривает сигарету и не отрывает глаз от покупателя.

Человек в черном кожаном пиджаке с беспомощным видом разглядывает картины, затем подходит к одной из них, берет ее в руки, но как-то слишком осторожно, словно она раскаленная и он боится обжечься, изучает ее вблизи, будто ища незаметные на первый взгляд дефекты, снова прислоняет к стене и берет следующую.

— Может быть, вы хотите форматом побольше? — услужливо спрашивает Леопольд, скорее, правда, чтобы не молчать, освободиться от гнетущего напряжения, хоть чуточку изменить нелепую ситуацию, когда картины разглядывают как некий потребительский товар.

— Нет, нет, это как раз то, что надо, — поспешно отвечает мужчина, и у Леопольда появляется надежда, что тот все-таки что-то выберет; как-никак картины — товар, продукция художника, и пишутся они для того, чтобы продать их. Так было всегда.

В конце концов покупатель останавливается перед одной из картин, примеряет ее на стену и удовлетворенно кивает:

— У нашего сослуживца, которому мы хотим подарить картину, комната оклеена светло-зелеными обоями, как вы считаете — подойдет?

Леопольд пожимает плечами:

— Затрудняюсь сказать, надо бы поглядеть…

Мужчина, видимо, понимает, что на помощь Леопольда рассчитывать нечего, однако ему хотелось бы с кем-то посоветоваться, обсудить, подобный подарок он, очевидно, выбирает впервые, и было бы неприятно оплошать, но он не слишком-то доверяет себе, а вот ему, напротив, оказали доверие, то ли потому, что когда-то он рисовал для стенной газеты карикатуры, то ли потому, что родственник мужа племянницы по профессии художник, а может быть, узнали о его личном знакомстве с каким-то художником; во всяком случае, он преодолел неловкость, полон решимости и спрашивает, сколько стоит эта картина.

— Я не знаю, какой суммой вы располагаете… — наобум говорит Леопольд (ну и дурак, художнику надо бы знать цену своему произведению, но он не может назвать ее, как будто боится, что совершит этим этическую оплошность — превратит картину в пошлый товар, а самого себя в торговца, спекулянта, коммерсанта).

Покупатель называет сумму, которую они собрали на подарок, она смехотворно мала, но как станешь оспаривать ее, ведь денег ровно столько, сколько тот сказал, и это лучше, чем ничего.