Сейчас он сидит на куче денег и издевается над собой, ибо ему посчастливилось смехотворно дешево отдать картину. Он устало машет рукой и начинает обрамлять картины. Все неприятности надо как можно быстрее забывать, иначе они задавят тебя, приятные же воспоминания — как крылья, но приятного, к сожалению, бывает так мало, что его хватает лишь на несколько перышек, и, взмахивая ими, не воспаришь.

И вот тоненькая черная рейка окаймляет холсты, теперь картины стали праздничнее, они обособились, обрели независимость и являют собой нечто цельное, завершенное. Как будто все, но внезапно Леопольд замечает: что-то весьма важное отсутствует (весь вечер накануне его мучило сознание, что он чего-то не сделал), ну, конечно, он чуть было не отнес картины, не подписав их. Он устанавливает картины одну за другой на мольберт, подбирает краску и в правом нижнем углу ставит (правильнее было бы сказать — выводит) свою подпись — Л. Ланг — и год. Это для будущих поколений. Возможно, это самое существенное в произведении искусства. Небольшой рисунок с именем знаменитого художника оценивается в тысячи. Подпись может сделать из наброска гениальное творение. Гениальный же набросок без подписи отправляется в мусорную урну.

Работа завершена, теперь он перевязывает картины веревкой — это весьма солидная ноша, если принять во внимание, что ее придется тащить через весь город, но машины у него нет. Такова жизнь художника.

Когда Леопольд переодевается, чтобы ехать в город, он снова испытывает волнение. Предстартовая лихорадка? Пожалуй, это весьма меткое определение, и хотя перед публикой предстанут картины, творец их должен будет все муки принять на себя. Такова жизнь художника. А за окном восхитительный весенний день.

Войдя в электричку, Леопольд прислоняет картины к спинке передней скамейки, переводит дух и обводит взглядом вагон. Днем пассажиров мало, почти все погружены в чтение. Электричка основное средство связи обитателей пригорода с городом, и поездку можно было бы рассматривать как возможность расслабиться или как вынужденное состояние бездействия. Но люди не умеют бездействовать, то и дело достают кто книжку, кто газету. Леопольд заметил, что подчас человек, держащий в руке книгу, в течение двадцати минут и страницы не перевернет, он погружен в свои мысли, смотрит в окно, и книга лежит у него на коленях скорее для самоуспокоения — все-таки я что-то делаю и не теряю времени попусту. Дурацкая видимость деятельности вместо того, чтобы наслаждаться спокойными минутами, когда можно в свое удовольствие поразмышлять, оценивающе взглянуть на события прошедшего дня.

На конечной остановке Леопольд пропускает пассажиров вперед, чтобы со своей ношей не путаться у них под ногами, многие уже повскакали с мест и теперь толпятся в дверях, лишь некоторые, кому ежедневная езда изрядно надоела, спокойно ждут, покамест поезд не остановится и проход не освободится. Спешащий, вечно суетящийся и деятельный человек, думает Леопольд и ловит взгляд мужчины в клетчатом пиджаке, с любопытством устремленный на картины, затем мужчина переводит взгляд на Леопольда, скользит по нему сверху вниз или снизу вверх, после чего на его лице появляется прежнее выражение полного равнодушия, характерное для горожанина.

Шагая с картинами по направлению к центру, Леопольд вновь и вновь ловит на себе такие же любопытные взгляды и догадывается, чем они вызваны: гляди, вот идет художник, интересно, кто это. В следующую минуту их внимание привлекает что-то другое, и они забывают о нем. Но минутный интерес был. И вообще, пожалуй, нет другого такого поля деятельности, где б о творце было создано столько легенд, сколько о художниках. Это заслуга писателей, использующих благодарный материал, которым можно вызвать слезы на глазах у сентиментального читателя. Сколько такому художнику приходится вынести!.. Подумать только, ведь лишь после смерти к нему приходит признание. Пишут, разумеется, только о крупных художниках, но лучики славы падают на всех.