Довольно сложно найти определение, которое наиболее точно охарактеризовало бы сегодня Дом художника, возможно, уместнее всего сравнить его с муравейником, куда муравьи тащат хвою. Здесь час-другой стоит тишина, затем, с картинами под мышкой, входят те, кто пришли первыми, тихонько ставят у стены картины, записывают свои данные в приемный лист и уходят; в полдень же к зданию начинают подъезжать машины, в залы вносят скульптуры, из фургонов выгружают огромные полотна, здание кишит людьми: все разговаривают, оценивающе разглядывают картины, один, положив на пол тюбики с краской, что-то еще подправляет, другой прикрепляет к картине табличку: осторожно, свежая краска! Он закончил работу ночью, измучен, лицо серое; какой-то художник входит, неся большую картину, его окружают, смотрят, как он вынимает ее из бумаги, лишь на четверть прикрывающую полотно; мужчина неуклюж, с красным лицом, он смущенно и виновато улыбается, ему хочется всех послать подальше, но он знает, что такого права у него нет, поскольку так и так его работу увидят вскоре все, кто пожелает; повозившись еще немного, он прислоняет картину лицом к стене, но кто-то уже схватился за раму, чтобы поставить ее как надо, художнику нечего больше сказать, и он спешит заполнить приемный лист; картина выставлена на обозрение публики, и первые посетители дают ей оценку. Однако далеко не все так стеснительны, иные с вызовом ставят свои работы так, чтобы они были на виду, с деланным спокойствием прогуливаются перед ними, отходят и смотрят на расстоянии, меняют картины местами, дабы они лучше гармонировали друг с другом, хотя это напрасное занятие, ибо те, кто оформляет выставку, все равно установят их позже по собственному усмотрению. Все оживлены, находятся в каком-то странном упоении, такое впечатление, будто это настроение передалось и картинам, они стали иными, таинственными — они впервые покинули стены ателье и словно знают об этом.

Леопольд замечает в главном зале у стены свободное пространство и принимается с волнением распутывать веревку, которой перевязаны картины, однако, когда они поставлены на место, он понимает: это ненадолго, обязательно найдется кто-нибудь, кто придет и решит, что именно его картины имеют право предстать перед жюри в такой выгодной экспозиции, и переставит картины Леопольда в какой-нибудь угол. Леопольд отходит назад и смотрит, как выглядят его картины в главном зале. То, что они претерпят метаморфозу, было ясно заранее, но все же поразительно: если в мастерской они казались огромными (Леопольд еще никогда не писал таких больших полотен), то в просторном зале внезапно стали жалкими и маленькими. Жалкими… Леопольд резко поворачивается, чтобы больше не видеть своих картин, и чуть не наталкивается на кого-то. Это известный художник, который стоял за его спиной и разглядывал его работы. Леопольд неуклюже извиняется и идет к столу, чтобы тоже заполнить приемный лист, на миг оборачивается и видит, что художник все еще стоит перед его картинами. Доброе предзнаменование? Он не хочет думать об этом, записывает свои данные и спрашивает, когда заседание жюри. Сидящая за столом дама деловито отвечает: завтра в десять. «Значит, часа в два можно будет прийти за картинами?» — пытается пошутить он. Всем своим видом дама говорит: напрасно разыгрываете из себя циника. Но у Леопольда неотвязно стучит в голове — завтра можно прийти, завтра можно забрать…

Так он прогуливается по залам и разглядывает, кто что принес, авторов многих картин он узнает сразу по их работам, а иные имена читает в углу холста.