Работ скопилось здесь уже множество, а они все поступают и поступают. Это означает, что жюри будет строгим и безжалостно отвергнет менее удачные полотна и менее известных авторов… Последнее обстоятельство вызывает у Леопольда внезапную горечь, словно он уже попал в число отверженных; ему не хочется дольше оставаться в этих залах, и он быстро направляется к выходу. Времени до завтра еще предостаточно. Леопольда мучает неизвестность. Когда он выходит на залитую солнцем площадь, ему кажется, будто он видит там себя, понуро удаляющегося от Дома художника.

Улица кончается тремя вбитыми посреди дороги в землю белыми столбиками, преграждающими путь машинам, это весьма убедительные, но в то же время и достаточно нелепые столбики, поскольку дальше идет железнодорожная насыпь с крутым спуском, через которую все равно никто бы не проехал, Леопольд взбирается на насыпь, по которой уже давно не ходят составы; рельсы и шпалы выворочены, теперь здесь растут молодые березки и чахлая трава, однако исчезающее в перспективе направление позволяет угадать станции или расстояния, которые некогда соединяла дорога; Леопольд помнит то время — пыхтящий, ползущий как черепаха маленький паровоз, который словно через силу тянет три зеленых пассажирских вагона. В ту пору он не знал никого, кто бы ездил этим поездом, он не в силах вспомнить, виднелись ли вообще в окошках вагона пассажиры, и не может назвать точку, где должна была находиться конечная станция. Он взрослый человек, и у него есть воспоминания — нескончаемый ряд потускневших, а также ярких и четких воспоминаний, и этот поезд, который лет десять тому назад, а то и больше перестал функционировать, одно из них.

За железнодорожной насыпью — поросший соснами косогор, внизу сосны становятся меньше, словно превращаются в игрушечные, вдали белеют сотни напоминающих коробки игрушечных домиков и центр города с шпилями церквей, за которыми синеет море, сливаясь с синью неба. Леопольд останавливается, чтобы кинуть взгляд на горизонт, затем спускается по песчаному склону — сперва медленно, потом все быстрее, кажется, будто ноги сами несут его, внизу он спотыкается о корень сосны и едва удерживает равновесие; совсем близко дребезжит музыка, — под кустом, на расстеленном одеяле полураздетая супружеская пара уплетает бутерброды, играет радио, в солнечных лучах никелем сверкает антенна, на весенней зеленой траве валяются бутылки из-под пива.

Леопольд обходит стороной завтракающих супругов (а может, это вовсе и не супруги?), но мужчина замечает его и встает, можно подумать, что он хочет своим телом прикрыть полуобнаженную женщину. В одной руке он держит бутылку пива. «В такое время года неплохо бы отдыхать на Родосе», — вслух бормочет Леопольд. Он представляет себе эту парочку на пляже фешенебельного курорта, но против ожидания ему не смешно — в любой точке земного шара эти люди были бы точно такими же: пиво, орущий транзистор. В отдалении видны и другие загорающие меж редких, только еще начинающих зеленеть кустов, белизна человеческого тела кажется неуместной, даже среди летней зелени голый человек нечто чужеродное, быть может, только на прибрежном песке он сливается с пейзажем и становится частичкой природы.

Родос, повторяет про себя Леопольд: несколько дней назад он листал рекламный проспект, в котором описывалось все то, что сулит тебе остров, если ты имеешь определенное количество денег, и теперь Родос как наваждение не выходит у него из головы. Иной раз подобное наваждение находит на тебя в замках, старых домах; на кладбищах тебе мерещатся привидения, и никто не знает, как избавиться от этого. Один знакомый рассказывал Леопольду, как однажды в доме, в старой части города, услышал привидение: кто-то тяжелыми шагами поднимался по лестнице, стука в дверь не последовало, знакомый открыл дверь, но за ней никого не оказалось.