И вот он стоит, прислонившись спиной к дощатому забору, не в силах оторвать взгляд от окна, в котором промелькнул силуэт молодой женщины. Он не видит темных очертаний маленького деревянного дома, он видит лишь окно, как бы окруженное пустотой. Затем снова женщину в окне. Свет стал мягче, пастельнее. Женщина заметила его, и ему захотелось крадучись уйти, остаться самим собой, не нарушать ее покой, но ноги отсырели и словно приросли к мокрой земле. Он не в состоянии пошевелиться, воля оставила его, ему кажется, будто женщина махнула рукой, он горько усмехнулся — что за иллюзии — и тут же увидел снова, теперь уже отчетливо, что женщина зовет его, и вот он незаметно для себя уже пересекает улицу, стоит под самым окном, смотрит на улыбающуюся женщину с лицом мадонны и на кровать за ее спиной с белыми простынями.

Они стоят долго, неотрывно глядя друг другу в глаза, стоят, не замечая машин, которые, проезжая, забрызгивают мужчине плащ, не замечая капель дождя, падающих на лицо женщины и слезами стекающих по ее щекам, затем женщина протягивает руку и едва слышно говорит:

— Входи же…

Мужчина как завороженный подходит к наружной двери, слышит звяканье ключа в замочной скважине, чувствует, как мягкие теплые пальцы берут его за руку и ведут по темному коридору. И вот он в той самой комнате, которую видел в окно, только все теперь наоборот: он стоит у кровати с белыми простынями, и дождь через открытое окно проникает в комнату.

Женщина помогает ему снять плащ и вешает сушиться; он садится на стул, женщина подходит к окну, закрывает его, хочет задернуть штору, но та зацепилась за карниз, женщина дергает, штора не поддается. Тогда женщина приносит стул, ставит на него скамеечку и залезает, чтобы расправить штору. Внезапно мужчине чудится, что женщина вот-вот упадет, он хватается за скамеечку, крепко держит ее своими сильными руками, и ему кажется, будто он держит женщину, затем смотрит наверх.

Смотрит наверх и чувствует, как пробуждающееся в нем желание растекается по всему телу, он дрожит, какое-то трепетное упоение овладевает им, с каждой минутой оно становится все нестерпимее; женщине удается расправить штору, и, помогая ей спуститься, он словно невзначай дотрагивается до ее тонкого запястья, какое-то время они стоят друг против друга, от женщины веет таинственным, еле ощутимым теплом, мужчина садится на стул, в голове дурман, и каждый нерв натянут как струна.

Женщина тоже садится, но на край постели, и взгляд мужчины начинает ощупывать ее, сперва ее красные в цветочек тапочки, затем нерешительно скользит вверх, пока не останавливается на глазах женщины — теплых, синих и манящих, как море. Женщина перехватывает его взгляд и вздыхает, вздыхает еще раз и начинает медленно расстегивать блузку, потом снимает через голову короткую юбку, которая на миг скрывает ее лицо. Они еще не обмолвились ни единым словом, но мужчине кажется, будто за них говорит тишина, и ему неловко нарушать ее.

Затем, обессиленные, они лежат на кровати, в комнате темно, лишь отсвет уличного фонаря и тени на шторе. Тени ветвей, призрачные картины, они все время движутся в тихом, навевающем дремоту ритме. Мужчина счастлив; он гладит мягкие волосы женщины, ощущает их нежный запах и чувствует рядом со своим телом таинственное тепло ее тела. Он не может уснуть, боится, что вместе со сном исчезнет состояние блаженства, настанет утро и изменятся краски. Женщина тоже не спит, ее дыхание еще не стало ровным и глубоким, и сновидения еще не овладели ею. Стоит тишина, внезапно эту тишину нарушает журчание воды, усиленное во сто крат, затем минутная пауза, после чего быстрый и монотонный стук капель. Женщина и мужчина приподнимаются в постели и прислушиваются, не понимая поначалу, что происходит, в конце концов женщина в отчаянии восклицает:

— Господи, я больше не в силах переносить это!

— А что я могу поделать, — беспомощно разводит руками мужчина.