Мужчина, кряхтя, выкидывает полные лопаты земли, внезапно он поворачивает голову, песок тяжело шлепается на землю, и мужчина ничего не говорящим взглядом уставляется на Леопольда.

— Что за яму вы тут роете? — спрашивает Леопольд и понимает, до чего глуп его вопрос и до чего глупо, что он стоит здесь, на краю ямы.

— Видите ли, — отдуваясь, объясняет мужчина, — у меня накопилась уйма всякого барахла, и я подумал, почему бы не спихнуть его в яму. — В его голосе слышится робость и подобострастие, и он ничуть не удивлен вопросом постороннего.

— Ах, вот что, — произносит Леопольд и направляется к калитке. На улице еще раз оглядывается и видит, что мужчина с равнодушным видом глядит ему вслед. Объяснение достаточно убедительное, говорит себе Леопольд, но тут же ставит себя на место того мужчины: если б он, Леопольд, копал яму и кто-то спросил, что он делает? Прежде всего он удивленно посмотрел бы на любопытного незнакомца или рассмеялся. Несомненно, он не стал бы торопиться с объяснением, а спросил: вам-то какое дело? Или отделался какой-нибудь шуткой. Но этот человек…

Завтра непременно прогуляюсь сюда, решает Леопольд и тут же представляет себе, как долго придется ждать на улице подходящего момента, чтобы незаметно прокрасться к яме и посмотреть, действительно ли туда снесено старое барахло. Усмехнувшись над собой, он приходит к решению выбросить из головы и яму, и того, кто ее копает. Счастливой семьи, которую он искал, увы, здесь нет, и тогда его осеняет: ведь всего в двухстах метрах отсюда дом, где живет отец. И внезапно у Леопольда появляется желание проведать его.

После того как они с Аннели получили отдельную квартиру, Леопольд редко навещал отца. Раз или два в году. С переездом их связи словно оборвались (а может, и не было прочных связей и все сводилось лишь к общей жилплощади?), у отца теперь была другая семья, и вряд ли ему так уж хотелось видеть сына. Брат же, напротив, часто захаживал к ним в гости, впрочем, он с детства был любимцем отца, и, значит, что-то связывало их. С тех пор как Леопольд в последний раз, в ноябре, был у отца на дне рождения, прошло уже более полугода.

В тот раз он долго колебался, дарить ли отцу картину, в конце концов все же взял ее под мышку и пошел. Он не надеялся, что обрадует этим именинника, скорее этот подарок был своего рода провокацией, потому что культура для отца была совершенно чуждым понятием — он жил своей жизнью, ни разу не взяв в руки книгу (во всяком случае, Леопольд никогда не видел его за чтением), и единственным соприкосновением с духовным миром был для отца телеэкран, если передачи, которые он смотрел, вообще содержали в себе что-то духовное. Но, несмотря ни на что, Леопольд пожелал старику счастья, вынул из бумаги картину и протянул отцу, тот взял ее (недоверчиво, осторожно?) в руки, разок взглянул, затем прислонил к стене. Он не сказал ни слова, даже не поблагодарил, только спросил: как поживаешь или что-то в этом роде и, не ожидая ответа, начал рассказывать, что Лембит сейчас в спортивном лагере и поэтому не смог поздравить его. Леопольд посидел с часок и ретировался, а после искренне жалел, что подарил картину. У него было такое чувство, словно он нанес своей картине обиду, в особенности представив себе, как она стоит у стены, а спустя неделю перекочует в кладовку, как в тюрьму.

Сейчас, направляясь проведать отца, Леопольд вынашивает странный план: он отыщет картину где-нибудь за шкафом или в кладовке, потихоньку вынесет ее на улицу и, уходя, захватит с собой.