— Негодяй! Ничтожество!

Его бьют, он закрывает лицо рукой и чувствует, как удары сыплются на руку.

— Вон из моего дома! Чтоб я больше не видела твоей мерзкой рожи!

Леопольд хватает одежду и выбегает. И вот он уже на дворе, что-то летит ему вслед, затем еще что-то, и окно со стуком захлопывается.

Он начинает одеваться, но туфель нет, затем соображает, что именно туфлями в него и швыряли, находит их на грядке, но нет носков и в туфли набилась земля, однако он не вытряхивает ее.

Леопольд бредет по улице. В небе звезды и бледный серп луны. Звезды бледные, небо бледное, в окнах горит свет, какая-то компания, горланя песни, идет ему навстречу. Кто-то останавливает его и спрашивает, не найдется ли закурить, он шарит в карманах, затем вспоминает, что пачка осталась у Вилге. Перед глазами возникает комната, желтовато-оранжевый свет, обои, имитирующие каменную кладку. Словно стена или тюрьма; он не знает, почему в голову пришло сравнение с тюрьмой — едва ли теперь в тюрьмах каменные стены, очевидно, они выкрашены или побелены. Но какое это имеет значение?.. Меж белых стен белая пустота, и он должен расцветить ее. Жизнь должна быть красочной. Голубое небо, зеленые деревья.

Неожиданно он видит перед собой огонек такси. Поднимает руку, машина, скрипнув тормозами, останавливается. Леопольд забирается на заднее сиденье и говорит: «В увеселительное заведение!»

Шофер такси понимающе кивает.

Леопольд уже долгое время стоит под пышными деревьями парка, сквозь кроны проглядывает небо; ближе к горизонту оно темнеет, создавая живописный фон для сверкающего разноцветными огнями, похожего на дворец здания. До сих пор Леопольд считал, что здесь находится какое-то учреждение, а выходит, это и есть увеселительное заведение. Всего в нескольких десятках метров от Леопольда массивная парадная дверь. Когда она открывается, становится виден ярко освещенный холл. Время от времени у здания останавливается машина, и меж колонн к двери устремляются люди — группами, парами и поодиночке. До Леопольда доносятся манящие звуки музыки, однако он никак не решается выйти из своего укрытия, словно ему достаточно сознания, что увеселительное заведение все же существует. В голове не укладывается, что и он мог бы направиться по аллее к парадному входу и окунуться в завораживающий свет этого дома.

Он скромный человек и не хочет быть навязчивым, к тому же не верит, что кто-то жаждет его общества. Тихий, незаметный человек. Говорят, что скромность — добродетель. И все же скромный человек редко чего-то достигает — людей больше привлекает броскость, яркость, и скромный человек едва ли интересен им.

Что-то должно подстегнуть Леопольда, какой-то знак извне, намек; сам он не осмелится предпринять этот поход, ему необходимо опереться на что-то или на кого-то, хотя бы для видимости переложить ответственность на другого, скромность фактически не что иное, как преувеличенное себялюбие — страх оказаться в неприятном или смешном положении, страх, что кто-то может накричать на тебя, вышвырнуть. Именно этого — что его могут вышвырнуть — он и боится. Украдкой наблюдать из-за деревьев за увеселительным заведением не опасно, можно тешить себя мыслью, что ему любезно улыбнутся, если он войдет в дверь, скажут «добро пожаловать»; когда смотришь издали, кажется, что все еще впереди, возможности неисчерпаемы, но если войти — реальность может оказаться жестокой, и ее уже за тайные мечты не спрячешь. У того, кто ничего не делает, возможности сохраняются.

Как у лыжников на крутой горе: десятки людей, опершись на палки, стоят, и только немногие решаются устремиться вниз. А иные без конца взбираются наверх, чтобы с веселым криком ринуться вниз. Большинство же покидают гору, решив, после длительного единоборства с робостью, выбрать небольшой холм.

В большое искусство не приходят, тренируясь на пригорках.