В большое искусство не приходят, тренируясь на пригорках.

Леопольд отрывается от дерева, возле которого стоит, и скользящим шагом направляется к дому; дом на глазах растет, свет, пробивающийся из-за двери, становится ярче, музыка — громче. Вскоре он уже стоит в просторном зале. На возвышении играет маленький струнный оркестр, вдоль стен сидят люди, иные стоят небольшими группами и беседуют, все странно возбуждены, лица взволнованы, как раз в тот момент, когда он садится, оркестр прекращает играть — из двери, завешенной портьерой, появляется какой-то мужчина в вечернем костюме, и все взоры обращаются к нему. Мужчина, приветливо улыбаясь, смотрит на собравшихся в зале. Такое впечатление, будто он кого-то ищет, затем удовлетворенно кивает, открывает лиловую кожаную папку и начинает зачитывать имена; с десяток людей встают, подходят к нему и вскоре исчезают вместе с ним за портьерой. Напряженная тишина в зале нарушается лишь стуком каблуков, она длится и после того, как названные люди скрываются за колышущимся бархатным занавесом. Но вдруг один из оркестрантов начинает рассеянно постукивать смычком по пюпитру, на несколько секунд этот звук заполняет зал, но оркестрант быстро спохватывается и в испуге застывает. И снова тишина. Внезапно распахивается двустворчатая дверь, и из нее выходят люди — большинство задумчивы, погружены в себя, словно лунатики; некоторые прямиком направляются к входной двери, и только один безостановочно хохочет, держась за живот и икая. Дирижер взмахивает палочкой, и миг спустя в зале, стирая все впечатления, звучит беззаботная мелодия вальса.

Все рассаживаются, болтают. Женщина в шикарном розовом вечернем платье и мужчина в спортивном костюме и кедах танцуют, у мужчины не очень-то получается, он неуклюже подпрыгивает, женщину это смешит, она фыркает, вскоре им надоедает танцевать, и они садятся на свои места. Леопольд не понимает, что здесь, собственно, происходит или, вернее, творится. Ясно, что и оркестранты и все присутствующие в зале что-то знают. Очевидно, это связывает их, многие, видимо, знакомы; сдерживаемое волнение, написанное на их лицах, как бы говорит: скоро что-то произойдет, и люди ждут этого.

Чем дольше Леопольд присматривается к тому, что делается вокруг, тем больше поражается одному странному обстоятельству — ему кажется, будто многих из находящихся здесь он знает; хотя его одноклассник Урмас намного выше ростом; бухгалтерша из их учреждения хромает, а сейчас она грациозно порхает по залу; совсем близко от Леопольда, беседуя с дамой, стоит мужчина, смахивающий на Хельдура, только волосы у него не с проседью, а каштановые и вьются.

Незаметно для Леопольда (подобные вещи не бросаются в глаза) в зале меняется освещение — если раньше на светлых стенах сверкали бра, то теперь все помещение окутал мягкий золотисто-желтый свет и даже оркестр сменил ритмы вальса на анданте из хорошо знакомого Леопольду музыкального произведения. Гул голосов стих, всех словно охватила и сковала усталость, даже появление мужчины в вечернем костюме, который на этот раз выкрикивает лишь одно имя — Ланг! — не вносит оживления.

Кто-то называет его имя, зовет, велит следовать за собой. Леопольд растерянно озирается, возможно, он ослышался, но никто на его имя не отзывается, и тогда он встает и очень громко и внятно произносит:

— Леопольд Ланг — это я!

— Будьте добры следовать за мной, — слышится приятный голос, в котором, однако, звучат строгие официальные нотки — так говорят, когда арестовывают, препровождают в места заключения, в камеры пыток, такого приказа нельзя ослушаться, надо встать и идти, чтобы избежать еще более страшных последствий. Плохо освещенный коридор, двери. Вместо увеселительного заведения служебные помещения; он понимает, что его хитростью заманили в ловушку. Теперь придется держать ответ, хотя он не знает за собой никакой особой вины.