|
Иным даже хочется пережить собственную смерть, но это у нас строго запрещено. Мы как-никак увеселительное заведение, и наша задача в первую очередь предложить клиентам волнующе-развлекательные переживания. Однако мы не всемогущи — степень переживания во многом зависит от личности человека. Пожалуй, для начала это все, — заканчивает Аннели, надевая на голову Леопольда какое-то подобие мотоциклетного шлема и клеммами присоединяя к нему провода. — Теперь вы должны расслабиться и сидеть спокойно. Как только на стене появится красный круг, вы остановите на нем взгляд и примерно через минуту выскажете свое желание, например: хочу на заседании ООН взять слово или: хочу иметь любовную связь с мисс Вселенной, и, пожалуйста, не стесняйтесь высказывать свои интимные желания, нам просто жаль тех наших посетителей, которые хотят пережить все равно что, только не то, о чем мечтают в действительности. Они приходят снова и снова, тратят бешеные деньги, но в решающий момент не могут высказать свое желание. Между собой мы называем их азартными игроками, но, видимо, людям доставляет удовольствие ситуация, когда, пожелав чего-то, они в последнюю минуту отказываются, чтобы в следующий раз начать все сначала. Ах, да, я едва не забыла: в течение одного сеанса можно высказать лишь три желания, это у нас непреложный закон, никаких исключений мы никогда не делали, и еще — вы должны запомнить, что длительность переживания колеблется где-то от трех до пяти минут.
Аннели с тихим щелканьем включает аппарат, и Леопольд остается один. — Развлекайтесь, приятных переживаний! — слышится мягкий голос откуда-то из-за его спины, и на стене загорается огненно-красный круг. Леопольд уставляется на него, не зная, что пожелать. Жизнь человека — это бесконечная цепочка неосуществленных желаний, люди всегда жаждут чего-то невозможного, и меньше всего им нужна реальность. А тут тебе вдруг обещают, как в сказке о золотой рыбке, исполнить три твоих желания. Круг начинает как бы нетерпеливо пульсировать — очевидно, время, отведенное на обдумывание, заканчивается. Леопольд впивается ногтями в кожаное сиденье, в мозгу проносятся сотни желаний, затем выкристаллизовывается одно. «В Париж, в Лувр!» — восклицает он. …Аэродром, ожидающие люди, мужчины в форме ставят в паспортах печати, Леопольд тоже становится в очередь, внезапно его осеняет: он же невидим, и никакие пограничные или таможенные формальности на него не распространяются. И вот он идет сквозь толпу людей, он уже на берегу реки, где сквозь кроны деревьев на гладкую поверхность воды падают солнечные лучи и в отдалении виднеется знаменитый собор, но у него нет времени останавливаться, он, словно на крыльях, пересекает Париж, лишь в редкие мгновения останавливая на чем-то взгляд подольше: бьющие фонтаны и Эйфелева башня, Люксембургский сад и Триумфальная арка; уличный художник, прислонив к парапету велосипед и картины, что-то рисует — у него неплохие пейзажи, но сделаны они с явным расчетом на продажу; затем Леопольд замечает на одной из улиц группу художников, молодых и старых, картины их эклектичны, явно подражательны, сделаны в манере того или иного художника; Мулен Руж, несколько пожилых мужчин удят на берегу Сены, и уже виднеется знакомая по фотографиям колоннада Лувра, на площадке, отведенной для паркинга, множество машин, люди спешат в музей. Леопольда охватывает восторг: сейчас, сейчас я окажусь в Лувре. Восторг, очевидно, не то слово, которое могло бы выразить состояние Леопольда — счастье от того, что его мечта осуществилась, наслаждение, которое он испытывает, стоя перед шедеврами, гордость, что он здесь, возле величайших творений живописи, возможность соприкоснуться с тем, что до сих пор казалось недосягаемым. Но его сразу охватывает страх — как преходящ и короток этот миг, очевидно, уже на то, чтобы пересечь Париж, ушло немало времени, а здесь, на расстоянии вытянутой руки, десятки картин, которые он во что бы то ни стало хочет увидеть, подолгу упиваться ими, изучать вблизи, как живописал тот или иной мастер, но для этого нужны дни, а не секунды. |
