Леопольд должен выбрать, времени у него в обрез, перед глазами проносятся репродукции, которые он видел в художественных альбомах. Гойя? Жорж де Латур? Портрет Жанны д’Арагон Рафаэля? Босх? Тициан? «Турецкая баня» Энгра? Фра Анджелико? Чтобы хоть раз увидеть его магические синие тона. Ян ван Эйк? Ван-дер-Вейден или же Эдуард Мане? Анри Руссо?.. Он должен выбрать такого мастера, чьих работ ни в Москве, ни в Ленинграде нет, и притом самую лучшую его картину, шедевр. Леопольд мечется по залам, картины на стенах мелькают перед его глазами подобно кадрам порвавшейся киноленты, он не знает, куда кинуться, протискивается сквозь толпу туристов (интересно, чувствуют ли они что-нибудь?), которые в сопровождении гида тоже носятся из зала в зал. Он в панике — каждую секунду время может истечь, а он еще ничего не пережил, только голова идет кругом. Он еще пытается, вылупив глаза, сориентироваться, в конце концов в отчаянии останавливается на лестничной площадке, чтобы перевести дух и выбрать какую-то определенную картину. Он старается припомнить, какие шедевры находятся в ближайших залах, ему уже все равно, кем восхищаться; туристы заполнили дверной проем, теперь они идут в его сторону, и за их спинами, на противоположной стене, он видит картины, кажется, это голландцы, проносится у него в голове, он спешит туда, но, вздрогнув, застывает на месте: в золоченой массивной раме холст, написанный им самим…

Стоило ли побывать в Лувре ради того, чтобы увидеть там собственную картину? Леопольд пытается улыбнуться, рассмеяться, но ничего не получается. Увеселительное заведение постаралось, придумав такой забавный конец, но это не смягчает чувства грусти и разочарования от поездки в Париж. Что было, то было — такова судьба туриста… На стене снова загорается круг, и на этот раз Леопольд знает, чего пожелать. Еще до того, как круг начинает пульсировать, Леопольд спокойно произносит: «Хочу присутствовать на открытии своей персональной выставки, будучи при этом весьма известным художником».

…Большой зал Дома художника битком набит, в руках у многих пышные букеты цветов, яркое освещение бьет в глаза, речь моложавого, владеющего ораторским искусством мужчины сопровождается шуршанием кинокамеры. У Леопольда в руке палка, он не знает для чего, но ему хочется опереться на нее; на миг его взгляд останавливается на собственных пальцах, он поражен — какие они смешные, костлявые и слабые; он проводит рукой по голове и с испугом ощущает гладкую кожу, мало-помалу до него доходит, что он стар. Тупая боль в груди внезапно становится такой острой, что ему хочется громко застонать, но он сдерживается — как-никак все взгляды устремлены на него. На стенах висят картины, одна из них чуть кривовато, он возмущен и с удовольствием отчитал бы кого-нибудь, но момент сейчас для этого неподходящий. Острая боль никак не отпускает, ему жарко, он устал и хотел бы сесть; попросить, что ли, стул, думает он, но вроде неудобно. Он пытается утешить себя, что скоро все кончится, но затем его начинает преследовать вселяющая ужас мысль о предстоящем банкете, где надо будет пробыть не один час, а боль в груди так невыносима, что ему хочется кричать. Он заставляет себя думать о другом, устремляет взгляд на стены, где висят его картины. Огромные отвратительные полотна, правда, кое-какие детали выписаны талантливо, но общее впечатление отталкивающее. Неужели художник настолько лишен чувства самокритики, неужели у него уже не варит голова? Но поток комплиментов в адрес картин не прекращается, и Леопольд тупо глядит на эту толпу — на людей с цветами, на поздравляющих. Все это старые или пожилые люди, редко попадается кто-то помоложе, словно пришли на похороны; они и пришли на похороны, только гроба не видать…

«…Вклад в сокровищницу нашей культуры… самоотверженный труд… всенародное признание… эпохальное искусство… разрешите поздравить юбиляра с высоким признанием — присвоением ему звания народного художника!»

Аплодисменты, оратор долго жмет ему руку, Леопольд смотрит на деланно-торжественное улыбающееся лицо мужчины и ничего не понимает.