«…Вклад в сокровищницу нашей культуры… самоотверженный труд… всенародное признание… эпохальное искусство… разрешите поздравить юбиляра с высоким признанием — присвоением ему звания народного художника!»

Аплодисменты, оратор долго жмет ему руку, Леопольд смотрит на деланно-торжественное улыбающееся лицо мужчины и ничего не понимает. Оратор поворачивается к публике: «На этом позвольте считать персональную выставку нашего юбиляра открытой!»

И вновь нескончаемые рукопожатия, цветы, но он все еще ничего не понимает… А где же орден? Они должны были вручить ему орден! Свинство, чья-то подлая интрига. В глазах темнеет, в голове пульсирует одна-единственная мысль: орден, они должны были дать ему орден, и затем он падает без чувств…

И вот вокруг снова темное помещение, он сидит в удобном кожаном кресле и ощущает лишь грустное презрение к этому заслуженному старику… каковым якобы является. На самом деле он и был этим стариком, впрочем, ко всему здесь происходящему надо относиться как к увиденному в кино, чувство реальности обманчиво, к счастью, все снова встает на свои места. Они тут не могут предсказать будущее, вероятно, взяли готовую модель — открытие юбилейной выставки какого-то старичка, а на долю Леопольда выпало лишь испытать эмоции, как во сне. Он утешает себя: ничего такого со мной не произойдет, едва ли я когда-нибудь буду настолько знаменит. Тем не менее пережитое задело и ранило его, и он замечает красный круг, лишь когда тот вновь начинает пульсировать.

Леопольду предстоит высказать свое третье желание. Все, что пережил здесь до сих пор, отнюдь не забавно, думает Леопольд, теперь должно произойти что-то более интересное. Родос! «Я хочу… — произносит он, но тут же вспоминает разочарование, постигшее его в Лувре, и в ушах звучат слова Аннели: „…пожалуйста, не стесняйтесь высказывать свои интимные желания…“ Он секунду молчит, словно сдерживая себя, затем, сглотнув, говорит: — Я хотел бы оказаться наедине с женой Веннета».

…Уже в который раз Леопольд тщетно пытается сесть на край кушетки, но она как ледяная дорожка, с которой он тут же соскальзывает. После его очередного падения на пол жена Веннета с тревогой склоняется над ним. «Ну что мне с тобой делать! Ты, право, как ребенок, который ни минуты не сидит на месте», — смеется она.

Леопольд пытается виновато улыбнуться или, по крайней мере, придать своему лицу более или менее осмысленное выражение, но знает, что вдрызг пьян и омерзителен.

«Может, сядешь на пол?» — деловито предлагает жена Веннета.

В самом деле — с пола соскальзывать некуда и, кроме того, можно спиной прислониться к стене. Отсюда, с пола, он может наблюдать, как жена Веннета стелет постель: опускает спинку кушетки, кладет простыни, одеяло, взбивает подушки; постель готова, и жена Веннета куда-то уходит.

Как нелепа жизнь, сонно думает Леопольд. Мысли тянутся подобно жевательной резинке. Целую вечность я мечтал лечь с этой женщиной в постель, а теперь, когда постель ждет меня, я не хочу залезать в нее. Леопольду приятнее растянуться на полу. Перед глазами потолок, ему следовало бы быть белым, а он желтоватый, наверное, от освещения. Леопольду хочется посмотреть на лампу, но для этого надо повернуть голову, а сейчас это ему не под силу. Значит, целую вечность, вяло думает он. Мозги его как кучка неочищенных китайских орешков, из-под которой все же можно извлечь мысль, что в действительности вечность это лишь несколько часов, ибо он ведь только что познакомился с женой Веннета. Вечность исчисляется несколькими часами — сделал он философское открытие. «Послушай, — говорит он, — вечность до нелепости коротка, и не следует с ней считаться».