Он цепенеет: это просьба одного близкого человека, обращенная к другому близкому человеку, а он обманом проникший сюда тип — лже-Дмитрий, самозванец… Однако рука продолжает гладить тело женщины, пробуждая его ото сна, и спокойное дыхание женщины становится прерывистым. Леопольд всем телом приникает к ней и чувствует, как его охватывает беспредельная нежность, нет, блаженство… Нежность и блаженство всецело овладевают Леопольдом, и внезапно все кончается.

Женщина быстро отстраняется, словно хочет убежать от него, и садится. Он видит ее взволнованное, удивленное, испуганное лицо и отодвигается подальше. У Леопольда такое чувство, будто он это не он; самозванец, лже-Дмитрий разоблачен, сейчас ему отрубят голову, палач уже занес топор… Что-то было не так, думает он и слышит, что произносит эти слова громко, во всеуслышание, и уже не может взять сказанное обратно. Женщина весело смеется. Плечи ее вздрагивают, на миг Леопольду кажется, что она плачет, но вот она поднимает смеющееся лицо, и ему ничего не остается, как тоже улыбнуться ей.

«Что-то в самом деле было не так», — в конце концов произносит женщина и фыркает, словно речь идет о чем-то очень смешном — забавной истории или анекдоте, но Леопольд не разделяет ее веселья, и вот они уже сидят на широкой постели и не знают, что сказать друг другу. «Я пойду», — наконец произносит Леопольд, ища глазами свою одежду.

«Вот как, — удивляется женщина, — полночи ты объяснялся мне в любви, клялся в вечной верности, а теперь уходишь». — Она все еще улыбается, а Леопольд пытается мысленно завязать шнурки на туфлях, которые то и дело, словно назло, развязываются.

Теперь жена Веннета, видимо, понимает, что Леопольду не до шуток, потому что вдруг спрашивает совсем другим, заботливым голосом, хочет ли Леопольд морса, встает и идет к буфету. Он смотрит ей вслед.

Слышится бульканье наливаемого морса, затем звон разбившегося стакана.

«Не понимаю, какого черта мужчинам дана привилегия шляться. Он где-то развлекается, а я сиди дома и жди! И у меня могут быть свои желания».

Шнурки так и остаются незавязанными. Утро не похоже на вечер. Реальная жизнь не то, что рисуется в воображении. На полу валяются осколки стекла. Жена Веннета сидит на табурете и плачет. Жизнь безнадежно запуталась, и распутать ее не так просто.

Леопольд подходит к жене Веннета, ему хотелось бы утешить ее. Нет зрелища печальнее, чем плачущая женщина. Но не находит нужных слов. Слова бессильны: они лгут, либо чтобы утешить, либо чтобы ободрить. Он гладит ее волосы. Двое несчастных людей. (Но почему я несчастен, думает Леопольд. Меня же никто не обижал.) И все же они двое несчастных людей.

В ателье прохладно. «Не простудись», — говорит Леопольд, и мокрое от слез лицо прижимается к его груди. Плач стихает. Они очень близки сейчас. Одни на всем свете.

Леопольд идет узкой городской улицей, под ногами брусчатка — чей-то труд и пот. Он поднимается по лестнице, хотя ему вовсе и не надо в ту сторону. Солнце стоит высоко, позднее утро, но все же изнуряющей жары пока еще нет.

Вокруг старых домов чисто, даже воздух кажется здесь свежее, тут редко встретишь прохожих, разве только откуда-то из-за угла появится группа туристов. Вид на город. Внизу шумит улица. Внизу у всех свои дела, цель, заставляющая куда-то идти, в зале Дома художника собирается жюри, чтобы отобрать картины на выставку. Где-то находится таинственное увеселительное заведение. Жена Веннета появляется на работе с двухчасовым опозданием и говорит: «Извините, опоздала, но у меня в гостях был Леопольд». Очевидно, это убедительная причина. Тем более что Леопольд действительно у нее был — а ей надо расквитаться с мужем.

Он до сих пор не знает, как зовут жену Веннета.