|
В дверях он внезапно услышал повелительный окрик: «Подожди!» Он почти машинально повиновался ему, обернулся и увидел нагую женщину. «Ты что — не можешь или не хочешь?» — спросила она плаксивым голосом. Таавет стоял как завороженный, и женщина крадучись подошла к нему (а может быть, это он подошел к ней? Он не помнил). Он только помнил, как ногти женщины царапали ему кожу, как ее зубы впивались в него… Ему хотелось забыть это, но в снах все повторялось снова и снова, еще ужаснее, еще отвратительнее и беспощаднее. Он боялся, не случилось ли у него что с психикой, однако никому не решался сказать об этом. Вечерами, ложась спать, он мучался, это был страх, смешанный с ожиданием. Со временем эти сны стали повторяться все реже и реже, но после этого случая Таавет ни с одной женщиной близок не был…
Кто-то пронзительно расхохотался истерическим голосом — то ли в коридоре отеля, то ли прямо за стеной, Таавет поднял голову и увидел в дверях двоих мужчин. Он помнил, что запер дверь сразу же после того, как вошел в номер, и тем не менее эти люди с мрачными лицами проникли сюда, один уже приближался к нему, другой остался стоять в изножье кровати. — Что вы делали между семью и восемью часами? — спросил, подходя, один из них и сел за стол. — Почему вы побледнели? — осведомился другой, стоявший возле кровати. — Я шел со станции и заблудился, — солгал Таавет, и внезапно внутренняя дрожь, охватившая его, превратившись в скрип, передалась кровати, на которой он лежал. — Интересно, а почему вы приехали в наш город? Таавет промолчал, поправил галстук, но слишком затянул узел, и галстук показался ему петлей на шее… «Мне ветер в спину. Стремлюсь к вершине я/, не устаю и отдыха не знаю/, но ощущаю вдруг я времени давящую петлю/ и требовать чего-то от себя уж больше не могу», — промелькнули в голове Таавета строчки стихов Марре Вярихейн; он вопросительно взглянул сперва на одного, затем на другого мужчину и увидел застывшее в их глазах обвинение, приговор; улови он в их лицах хоть легкую тень сочувствия, он раскрыл бы перед ними тайные уголки своей души, рассказал о том, что его мучает, нарисовал бы яркую и впечатляющую картину эмоций, в плену которых он оказался… Но теперь, теперь он точно воды в рот набрал, какое-то гнетущее и зловещее молчание повисло в номере отеля этого маленького городка. — Ладно, — сказал наконец сидящий за столом, — я дам вам несколько листков из блокнота и свою шариковую ручку, и вы напишете объяснительную записку. Затянувшееся молчание привело Таавета в полное замешательство, в голове пронеслась беспомощная мысль о том, что он мог бы наплести им что-нибудь про поездку в гости к знакомым — справляются же свадьбы, новоселья, поминки, дни рождения… Но думать об этом сейчас было поздно, он чувствовал себя мышью в мышеловке: перед носом кусочек сала, а шея придавлена негнущейся стальной проволокой. — Долго мне еще ждать? — со злостью крикнул мужчина, стуча пальцами по столу. Этот звук напомнил барабанную дробь из фильма, где осужденного ведут на эшафот, и, не выдержав, Таавет сел писать. Правда, он пока еще выжидал и вертел в руке ручку как школьник, которому предстояло написать сочинение на тему, о которой он не имеет ни малейшего представления. Внезапно он понял, что и впрямь должен написать сочинение. Под окном затормозила машина. Наверное, эти двое тоже приехали на машине, безучастно подумал он, и, очевидно, на машине с фургоном. Второй мужчина лег на кровать, ослабил узел галстука и закрыл глаза. Снаружи, все усиливаясь, доносился шум улицы.
«Я, Таавет Кюльванд, родился в тяжелое послевоенное время. Мой отец работал на одном из столичных заводов инженером, мне кажется, что его отношение ко мне ограничивалось лишь тем, что за малейшую провинность он ставил меня у дивана на колени и с помощью ремня пытался принудить меня к покорности и вызвать слезы или без конца повторял святую житейскую мудрость: не зарься на чужое и береги свое. |
