Таавет посмотрел на мужчину, затем на свою постель, где на подушке осталась вмятина, и снова перевел взгляд на мужчину, он мог бы поклясться, что когда-то уже беседовал с ним.

— Разглядываете, — с оттенком иронии произнес сосед по комнате, и Таавет обратил внимание, как задвигались мускулы на лице мужчины, словно он что-то жевал или скрипел зубами, но скрипа не было слышно, и тут мужчина сказал: — Забыл представиться. — Затем помолчал, театрально поклонился и воскликнул: — Будем знакомы, перед вами человек с телеэкрана — репортер Пальм!

Лицо у Таавета просветлело — не слишком ли, однако тут же стало замкнутым и отчужденным.

— Младший научный сотрудник Кюльванд, — пробормотал он и повернулся к кровати, чтобы снять с нее покрывало и сложить в изножье.

— Тоже в командировке? — спросил Пальм, не давая себя обескуражить нелюбезным приемом. Таавет хотел было уже солгать, что приехал собирать фольклор или нечто в этом роде, но репортер, не дожидаясь ответа, принялся поносить какого-то Оскара; не успев закончить свои словесные выпады, он нырнул под одеяло и, похоже, тут же уснул.

ситуация, рождающая страх, порой может побудить тебя к странному бегству — пейзаж с городской площадью, автобусной станцией, записной книжкой в красной обложке и цыганкой, предсказывающей будущее — размышления по поводу суеверий сегодняшнего дня в то время, как сам ты жуешь жирный пирожок — немного поэзии и поэтические воспоминания перед утренним сном.

Таавет сидел на краю постели, расстегивал пуговицы на рубашке и размышлял над тем, что ему ответить, если кто-то поинтересуется, зачем он приехал в этот город. Ответ надо было придумать сразу же, но Таавет не умел врать, ему всегда казалось, что его ложь прозрачна, он начинал объяснять, обосновывать, приводить факты, мямлил и еще больше запутывался. Он врал слишком обстоятельно и посему всегда становился предметом насмешек, однако сейчас он находился в таком положении, что не мог сказать кому-либо об истинной причине своего приезда… Неожиданно Таавет заметил, что репортер подглядывает за ним из-под прикрытых век, но, может быть, это просто показалось ему… Он стал пристально наблюдать за репортером, ждал, когда у того дрогнут ресницы, откроются глаза или рот, хотя и не знал, зачем ему это нужно. Лицо репортера оставалось неподвижным. Он чувствует, что я смотрю на него, и притворяется спящим, промелькнуло в голове Таавета, и внезапный страх заставил его подойти к окну, и тут ему разом вспомнились все те истории, которые любят рассказывать об известных людях с видом глубокой осведомленности, что, дескать, такой-то и такой-то неисправимый алкоголик, клептоман, гомосексуалист, многоженец, садист, эксгибиционист, вуарист, что романы иных писателей написаны их женами, что картины Тоомаса Винта пишет Айли Винт, и так далее и тому подобное. В том, как репортер подглядывал за ним, таилось что-то зловещее, и Таавету вспомнилась давняя ночь в интернате, когда по какой-то причине он вынужден был спать в одной кровати со своим соседом по комнате и посреди ночи почувствовал на своем теле его шарящую руку. Он не мог объяснить себе, почему это неприятное воспоминание испугало его, но ему вдруг стало невыносимо находиться в одной комнате с репортером. Таавет надел пальто, тихо закрыл за собой дверь и пошел по коридору, застланному зеленой ковровой дорожкой.

Когда Таавет увидел приоткрытую дверь с картинкой, на которой рыжеволосый мальчишка писал в горшок, то поначалу хотел пройти мимо, однако спустя мгновение, сообразив, чем занят мальчик, вошел. Навстречу ему ударил свежий порыв ветра, и странное чувство, будто он однажды уже побывал в этом помещении, заставило Таавета остановиться в дверях. В распахнутое окно глядело бледно-голубое небо. Словно опасаясь чего-то, Таавет сделал несколько нерешительных шагов вперед, затем подошел к окну и увидел покатую, выкрашенную в красный цвет жестяную крышу, двор, где между грязно-серых сугробов талого снега стояли мусорные баки, возвышалась груда ящиков, а на бельевой веревке висели затвердевшие на морозе простыни и голубые трусы.