Прогулка подошла к концу, уже слышалась танцевальная музыка, в освещенных домиках звучали громкие оживленные голоса, в воздух со свистом взмыла красная ракета, весь мир на миг окрасился неестественным светом, а затем обрел обычные краски. Таавету хотелось выговориться — в голове лихорадочно проносились слова, но ни одно из них не осмелилось сорваться с губ. Какая-то нелепая судорога лишила его дара речи, и каждый шаг приближал разлуку, грозил потерей Марре, отнимал возможность сказать ей о своих чувствах.

Ни Марре, ни Таавету не хотелось больше танцевать, и когда он проводил девушку в ее комнату, они встали у окна и долго глядели в темноту, где, скрытое от взора, угадывалось море, плещущее о берег. Вечер кончился. Таавет ничего не успел сказать Марре, но внезапно девушка взглянула на него и произнесла: «Вы такой серьезный человек, с вами хорошо и надежно». Но тут актриса провинциального театра, рано улегшаяся спать, подняла голову с подушки и сердито спросила: «Уж не думаете ли вы здесь заняться сексом?»

На следующий день, рано утром, Марре уехала на попутной машине, и больше они не виделись.

Сейчас, в отеле маленького городка, эти чудесные воспоминания ласково убаюкивали Таавета, и только губы его еще шептали строки стихов:

…А затем наступил тяжелый, без сновидений, сон.

послеобеденные мрачные настроения, и как одно объявление поднимает дух нашего героя — нет ничего хуже нежелательного общества — жители захолустного городка: таланты и поклонники и некто по имени Оскар — весьма современные вариации на тему «Первый бал Наташи Ростовой».

Был послеобеденный час, когда в залитом солнцем номере отеля Таавет открыл глаза. Этот репортеришка, очевидно, уже отправился поддавать, с издевкой подумал Таавет, но тут его взгляд остановился на открытом молодежном журнале, лежавшем на одеяле, и он почувствовал, как краска заливает его лицо: не может быть, чтобы репортер не заметил журнала. Таавет представил себе пошлую ухмылочку на лице соседа по комнате, и настроение у него вконец испортилось. Он боялся быть смешным. То, что он картавил, сделало его сверхчувствительным, даже малейшая тень улыбки на чьем-либо лице приводила его в панику, заставляла в отчаянии искать причину в самом себе… Он помнил, какого нервного напряжения стоил ему визит в редакцию молодежного журнала, где он нес несусветный вздор, не решаясь спросить адрес Марре. Так и ушел несолоно хлебавши, чтобы через неделю явиться снова. «Ах, вот оно что», — произнес редактор, выслушав его просьбу, и Таавет почувствовал себя так, будто он стоит перед редактором голым; все то время, пока он околачивался возле редакции, он больше всего боялся именно этого ничего не говорящего «ах, вот оно что»… И вот теперь этот визит оказался совершенно напрасным. Он вновь пошарил в карманах и в портфеле, но записной книжки не было. Ему оставалось лишь клясть себя за то, что не выучил адрес наизусть, но он привык вместо памяти пользоваться записной книжкой, не помнил ни одного номера телефона и однажды, шутки ради, записал даже год и день своего рождения.

Придется уповать на счастливый случай, с горечью вздохнул он, и тотчас его охватило чувство безнадежности: возможно, Марре и не живет больше в этом городе, переехала, вышла замуж, заболела, лежит с переломом в больнице (только не это!..), а если он вдруг и встретит ее на улице, то ведь не сможет сказать: «Марре, выходите за меня замуж»… Они поздороваются, перебросятся словом-другим, и Марре скажет, что куда-то торопится…

Ему следовало бы написать ей. Кстати, он написал ей штук десять писем, но все они отправились в мусорную корзину, ведь не напишешь же: здравствуйте, Марре, как Вы поживаете, что нового… Точно так же, как не напишешь: дорогая Марре, я Вас люблю… В письме ничего такого не скажешь, одни пустые слова, Марре прочтет их, пожмет плечами, в лучшем случае ответит.