— Бабуль, — тихонько проговорил Лёнька, вытаскивая из-за пазухи завёрнутый в тряпицу стилет. — Оружие это евоное, таким же и воеводу убили.

— Стало быть, тебя этим ранили?! — скорее утверждая, чем спрашивая, сказала Баба-Яга и, протянув руку, попросила: — Дай — ка я над ним шепну слово тайное, может, оно магии моей малой поддастся и хозяина своего укажет. — С этими словами Тихоновна взяла в руку сверкающий синевой клинок и, поднеся к губам, что-то забормотала. По лезвию пробежала едва заметная искорка и, ткнувшись в рукоять, исчезла. — Ну вот, — отдавая оружие Лёньке, довольно сказала ведунья. — Может, что и получится. А теперь раздевайся, мазями моими рану натри и спать ложись. Утро вечера, оно всегда мудренее будет.

Так он и поступил.

Утром чуть свет Яга поднялась и Лёньке в дорогу припасы готовить начала, Августинка — то спала нынче, вчера за день умаялась, раненого обихаживая. Да собирать многого и не требовалось: съестного малость, сухариков там да ветчинки. Чуть позже и Августина поднялась, по хозяйству хлопотать стала. А самому ратнику отоспаться дали. Только к полдню в путь — дорогу проводили, тропку прямую, тайную показали.

В Трёхмухинске Лёнька долго не задержался. Не мог, по его думам, обретаться такой враг в Трёхмухинске. Городок маленький, все друг другу на виду, знакомые (чужаков здесь не жаловали), а кто б чужой под своего рядиться начал, запросто на чистую воду вывели бы. Тут уж город какой покрупней нужен был. А таких только два было. Первым на пути Лохмоград стоял, туда наш путник и отправился. Уже на самом выезде у ворот северных он внезапно натянул поводья: знак, намалёванный оранжевой краской на дверях покосившейся кузни, показался ему знакомым. "Мастеровой по части кузнецкой Крел Урядный", гласила начертанная под знаком надпись. Леонид присмотрелся, сомнений не было: завитушки на этом цеховом знаке и орнамент, выбитый на эфесе стилета, были чеканены одним мастером. Лёнька спрыгнул с коня, накинул поводья на один из кольев ветхой, стоявшей о бок с кузней коновязи и решительно шагнул под своды чадившего на весь белый свет здания.

— Ты, случаем, друга моего не видел? — едва войдя, спросил он и, осторожно вытянув стилет, показал его обмершему от неожиданности кузнецу. — Ты ковал? — вопрос, заданный в лоб, не давал возможности на обдумывание.

— Я. Моя работа, — тупо ответил кузнец, и тут же, спохватившись, замахал руками. — Так мож и не моя, мало ли ножиков по свету белому бродит, легко и обознаться!

Но Лёньку было уже не провести. Он ринулся вперёд, и хоть кузнец сам был малый не хилый, но злоба и удаль молодецкая позволили парню, схватив кузнеца за грудки, тряхнуть так, что ноги его оторвались от земли и повисли в воздухе.

— Говори, кто клинки забирал? Кто заказывал?

— Не знаю я, — перепугано пробормотал кузнец. — Человек один. Не впервой ему ковал, монетой золотой расплачивался Трёхмухинской, но не наш он, вот ей — богу, не наш.

Бывший ординарец опустил на пол перепуганного до смерти Урядного Крела.

— Значит, не ваш?

— Не наш, — подтвердил кузнец, украдкой отступая под защиту наковальни, стоявшей посредине кузни.

— Раз не ваш, так и спросу с тебя не будет. Скажи мне только, как он выглядел?

— Мужик как мужик, — кузнец виновато развёл руками. — В одёжке нашей Трёхмухинской, но точно не наш. Глаза такие холодные, ледяные вроде, и брови… брови, будто оспинами побитые, да голос хриплый помнится…

— А лицо? Лицо как выглядело?

— Лицо я не видел.