— Чудесное утро, — заметила она, но ответа не последовало. Изобель обернулась.

— Чудесное утро… — повторила она, но уже поняла, что ответа не услышит. Лавиния Боскавен лежала недвижимо с головой на пуховой подушке, в том же самом положении, в каком легла вечером. Ее глаза были закрыты, лицо выглядело умиротворенным и словно помолодело на много лет. Старая Изобель знала, что такое смерть, не понаслышке, сталкивалась с ней много раз; она взяла с туалетного столика зеркальце с серебряной ручкой и поднесла его к губам миссис Боскавен. Никакого дыхания, ничего. Покой и неподвижность. Изобель положила зеркальце и осторожно накрыла лицо покойницы вышитой льняной простыней. Потом опустила штору и пошла вниз. В холле с неохотой (она всегда терпеть не могла этот отвратительный аппарат) подняла трубку телефона, приложила ее к уху и попросила девушку на коммутаторе соединить ее с Нанчерроу.

Неттлбед накрывал завтрак в столовой, когда в кабинете полковника раздался звонок. Он глянул на часы — было без двадцати восемь, — аккуратно положил вилку на место и пошел к телефону.

— Нанчерроу.

— Мистер Неттлбед?

— Слушаю.

— Это Изобель. Из Дауэр-Хауса. Мистер Неттлбед… миссис Боскавен умерла. Ночью, во сне. Полковник дома?

— Он еще не встал, Изобель. — Неттлбед нахмурился. — Вы случаем не ошибаетесь?

— О, можете быть уверены. Никаких признаков дыхания. Безмятежная, как младенец. Голубушка…

— Изобель, вы одна?

— Конечно, одна. Кому еще здесь быть?

— Вы-то как?

— Мне нужно поговорить с полковником.

— Я позову его.

— Я подожду.

— Нет, не ждите. Он сам вам позвонит. Просто будьте у телефона, чтобы услышать звонок.

— Я покуда еще не жалуюсь на слух.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? Вместо ответа Изобель сказала резко:

— Просто передайте полковнику, чтобы срочно позвонил. И дала отбой.

Неттлбед повесил трубку, продолжая какое-то время задумчиво смотреть на нее. Миссис Боскавен умерла. Немного погодя он проговорил вслух: «Этого только не хватало!», вышел из комнаты и не спеша поднялся наверх.

Полковника он застал в ванной за бритьем. Поверх полосатой пижамы на нем был пестрый халат, на ногах — кожаные тапочки, на шею накинуто полотенце. Половину лица он уже побрил, но другая сторона была все еще в белых хлопьях душистой пены. Полковник стоял на резиновом коврике у ванны с опасной бритвой в руке и слушал новости по переносному радиоприемнику, который он всегда ставил на фанерованную красным деревом крышку унитаза. Подойдя ближе, Неттлбед узнал серьезный, сдержанный голос диктора Би-Би-Си, но едва он как следует прочистил горло и легонько постучал по филенке открытой двери, как полковник обернулся к нему и предупредительно вскинул руку, призывая к тишине. Они стали вместе слушать утреннюю сводку. Плохие новости. В первые часы утра немецкие войска вступили на территорию Дании и Норвегии. Три транспортных судна вошли в копенгагенскую гавань, порт и острова были заняты, и важнейшие проливы Скагеррак и Каттегат оказались под вражеским контролем. Немецкие корабли высадили войска в каждом норвежском порту вплоть до Нарвика на севере. Потоплен британский эсминец…

Полковник наклонился и выключил приемник. Потом выпрямился, обернулся к зеркалу и возобновил процедуру бритья. Его глаза в зеркале встретились с глазами Неттлбеда.

— Итак, — произнес он, — началось.

— Да, сэр, похоже на то.