ГЛАВА III

Раз в неделю преподобный Родрик Хекверсон навещал сержанта Мак-Клостоу. Священник и полицейский уважали и прекрасно понимали друг друга, поскольку оба они родились в Приграничной зоне, а потому испытывали одинаковые трудности с обитателями Верхней Шотландии, не желающими признавать чужаков. Преподобный Хекверсон во время этих еженедельных свиданий пользовался случаем узнать у сержанта обо всех проступках своих прихожан и таким образом почерпнуть тему для воскресной проповеди. Не называя имен, он клеймил те или иные прегрешения, ну, а виновников и без того знал весь городок. Грешники краснели от стыда, а прочие, и особенно родня, преисполнялись благодарности к преподобному Хекверсону за редкое умение ненавязчиво преподавать уроки нравственности.

– Арчибальд, по-моему, вы сегодня малость не в своей тарелке? В чем дело? – попыхивая трубкой, спросил священник.

Полицейский – крайне неумело – изобразил удивление.

– Да ничего, уверяю вас, преподобный…

– Ну-ну, сержант Мак-Клостоу, неужто вы забыли, что не имеете права лгать ни пастору, ни земляку, ни другу? Или правда так тяжела?

Немного поколебавшись, Арчибальд уступил.

– Преподобный, я боюсь, что теряю надежду на райское блаженство…

– Ого! И какая же слабость тому виной?

– Да то, что я день-деньской сыплю проклятиями, дохожу до такого бешенства, что почти теряю рассудок и не в состоянии мыслить здраво.

– Но раз вы отдаете себе в этом отчет – не все потеряно. Можно найти и лекарство. Например, почему бы не сделать небольшое усилие воли и…

– Я на это не способен, преподобный, во всяком случае, пока она тут!

– Она?

– Эта чертовка Иможен Мак-Картри!

– Ах, вот оно в чем дело! То-то я слышал, что еще до моего приезда в Каллендер из-за этой особы случились какие-то волнения…

Мак-Клостоу с горечью усмехнулся.

– Волнения? Да не будь у меня ангела-хранителя, я бы давно угодил из-за них в сумасшедший дом!

– Даже так?

– Повсюду трупы… Каждую минуту – нападения… и телефонные звонки с настоятельным приказом не мешать ей делать что вздумается! А ко всему прочему, вы и представить не можете себе, преподобный, как дерзко и нагло ведет себя эта нахалка!

– Вы уверены, что не преувеличиваете, Арчи?

– Преувеличиваю? Она приехала только утром, но еще до двух пополудни успела влепить мне пощечину!

– Не может быть!

– Еще как может, преподобный Хекверсон! И вас еще удивляет, что после всего этого мне больше не хочется играть в шахматы, что виски потеряло вкус (уж о чае я и не заикаюсь!), что весь день я всуе кощунственно поминаю имя Божье и то раздумываю о самоубийстве, то готов прикончить ее!

– Да ну же, Арчи, возьмите себя в руки!

– Я больше не могу, преподобный, просто не могу.

И сержант Мак-Клостоу разрыдался. Преподобный Хекверсон не выдержал. Поистине тяжкое зрелище – смотреть, как колосс более шести футов ростом рыдает словно малое дитя. Пастор встал, с отеческой заботой обхватил сержанта за плечи и прижал его буйную головушку к груди, нисколько не заботясь о том, что мокрая борода Арчибальда пачкает ему пиджак. Нежно обнявшиеся мужчины являли собой столь трогательное зрелище, что старая мисс Флемминг, заглянувшая в участок спросить, не находил ли кто ее потерянных на рынке ключей, ретировалась так быстро, как только позволял ей артрит, и немедленно побежала рассказывать всем своим кумушкам, что застала Арчибальда Мак-Клостоу за исповедью причем сержант признался отцу Хекверсону в таком тяжком преступлении, что пастор и полицейский обнялись и зарыдали.